Действия

- Обсуждение (370)
- Информация
-
- Персонажи

Форум

- Общий (14008)
- Игровые системы (5748)
- Набор игроков/поиск мастера (37074)
- Котёл идей (2358)
- Конкурсы (9470)
- Под столом (17083)
- Улучшение сайта (9317)
- Ошибки (3792)
- Для новичков (3371)
- Новости проекта (11267)
- Неролевые игры (8628)

Корабль Дураков | ходы игроков | История первая, глава первая: "Сердце Скорпиона"

 
DungeonMaster Магистр
25.12.2019 02:13
  =  
Кровь трех народов текла в твоих жилах, трех и еще одного.
Отец, Мигель де ла Ригера, происходил с севера Кастилии и еще помнил Галисию, но вот с его дедом, Хайме, дела обстояли сложнее. Бабушка уверяла, что он происходил откуда-то с востока, был знатен, но вот в том, носил ли доблестный рыцарь, основатель рода, имя, под которым его запомнили — старая женщина никогда не испытывала особенной уверенности.

— Когда-то, когда он посватался ко мне — а он тогда был хороший рыцарь, лучший с копьем, будь верхом или пеший, да и с булавой не знал себе равных, мой отец спросил его, откуда он родом. Тогда дедушка и ответил, что из Эспаррегеры, оттуда был весь его отряд. Но мой отец не отстал — он, niña, был самым въедливым из всех, волосы его пахли солью, руки покрывали мозоли... Жаль, ты не узнала прадеда... Так вот, мой отец спросил его: "Где твои родные?" — Он знал, что Хайме сегундон, но ему казалось странным, что твой дед не желает даже позвать мать на свою свадьбу. Тогда Хайме признался, что спасается в Галисии от кровной мести, что земли свои фамильные он давно продал, но несомненно родился фиходальго, как и его отец был физодальго, а род его восходит к славному кабальеро, который воевал в Палестине. Твой дед поклялся в том святым именем Господа нашего, а затем именем Пресвятой Девы, и мой отец поверил ему, потому что знал, как тяжело слово Хайме — почти как удар его булавы. И когда венчали меня, отец сказал: "Без сеньора Хайме мы погибли бы от рук этих ублюдков-рыбаков, когда те восставали, и терпели бы многие притеснения от сильных"

Бабушкины рассказы всегда растягивались на долгие часы.
Одно ясно, когда-то сеньор Хайме привёл отряд, вероятно, наемников, и здорово помог прадеду по бабушке в какой-то усобице, вероятно, даже не одной. За что и получил законный приз.
Галисийцы не прогадали с выбором зятя — сеньор Хайме поступил на королевскую службу и хорошо проявил себя в ходе многочисленных усобиц правящей династии, то есть, всегда точно знал на чью сторону следует стать. Мигель вырос в горах в окружении галисийцев, и, говорят, не видя отца годами, затаил на него обиду, которая так вполне и не разрешилась (каждый раз видя деда, угрюмого и властного человека, ты понимала, почему). Тем удивительнее было, когда в одиннадцатом году его, едва прошедшего тяжкую школу пажа, вызвали в Мадрид, оруженосцем к одному из друзей сеньора Хайме, некому бискайцу, который не столько нуждался в том, чтобы мальчик чистил его доспехи (он и не был воином, а служил на таможне), сколько в обходительном и почтительном обращении со своей дочерью, молодой госпожой Хуаной Лопес де Айяла.
Произошло неизбежное, Мигеля, едва достигшего шестнадцатилетнего возраста, подряд — посвятили в рыцари, поженили и отправили в Саламанку.
Были, говорят и другие дядья и тетки по отцу, но ты их не знала или видела мельком, большинство унесли усобицы двадцатых, вместе с фамильными владениями в Галисии. Деда это уже не волновало, он играл по крупному. Используя связи тестя своего сына, Хайме де ла Ригера занял неплохое положение в партии инфанта Хуана, одного из четырех регентов при малолетнем короле Альфонсо, милом пятилетнем мальчике, любителе резных фигурок рыцарей из дерева.
Инфант Хуан был в силе — и Хайме де ла Ригера сделался светлейшим маркизом Лосойи.
А первенец доктора свободных искусств Мигеля де ла Ригера (дед умел держать сына в узде), твой старший брат Хайме, был обьявлен наследником этого титула. Кастилия свято блюла принцип майората, был только один маркиз Лосойи, но вот наследование внуку, а не сыну — этого твой отец деду никогда не простит.

— Он мне говорил — мама, ну я же имею право!
Вспоминала бабушка
— А твой дед, бывало, говорит другое — "Что природой не дано, в Саламанке не получишь". Твой отец очень злился, он-то всегда мечтал быть воином.
Но воля Хайме была законом, отцу суждено было всю жизнь провести в крепости, которая ему даже не принадлежала, отныне фамильном замке Буйтраго дель Лосойя. Конечно, здесь был свой управляющий, еврей, как и все управляющие в Кастилии, да только что дед не доверял евреям, а значит...
Ну, вы поняли.

Здесь стоит остановиться подробнее на том, что же такое была эта-самая Лосойя? Основанием для магистрата стала речка и построенный на ней в XI веке мавританский замок. Кругом на речке стояли несколько небольших селений, в каждом из которых сидел свой цех или пастушеское братство.
Лакомый кусочек! Хайме де ла Ригера никогда не получил бы его, но в те годы на улицах многих городов лилась кровь и многие титулы остались без носителей.

Впервые позиции рода пошатнулись в 1319 году, когда во время осады Гранады погиб покровитель деда, инфант Хуан эль де Тарифа, а сам патриарх фамилии едва выбрался живым. Но и тогда Господь оказался милостив, Хуан Кривой, сын инфанта, принял на себя принадлежавшую отцу часть регентства.
Мигель де ла Ригера оказался прекрасным управляющим, он с легкостью находил общий язык с цеховыми консулами, вёл переписку о торговых делах с басками, которым охотно отправлял товары, получая взамен фламандское сукно, затем пересылаемое прямиком на ярмарку в Мадрид. Но чем больше богател Буйтраго дель Лосойя, тем явственнее намечался конфликт маркиза с собственными подданными...
В 1322 году этот конфликт впервые проявился публично. Тогда собор епископов Кастилии осудил назначение мавров на важные должности, и Мигель как добрый католик дал отставку писцам мудехарам, взяв на их место евреев-сефардов. Сеньор Хайме публично ударил сына по лицу, но на большее не решился — Папа Иоанн XXII как раз готовил почв к расширению начатой им охоты на колдунов, еретиков и сочувствующих, и невнимание к решению собора епископов могло навредить фамилии.
А в 1323 году родилась ты — Рамона Мария Огюстина Сатурнина Октавия Леона де ла Ригера-и-Лопес
де Айяла.
Разменная монета в игре семей как и все девочки — так казалось всем, кроме твоего деда.
В прошлом он строго сговорился с духовником своего сына, дабы тот строго пресекал все попытки того заниматься любовью с женой в определенные месяцы — с января по март. Духовник справлялся, роды ожидались на Зимнее Солнцестояние.
Но Рамона пока не знала, что с дедушкой лучше не спорить, и родилась до срока.
Хайме, маркиз де Лосоя, ходил как безумный.
Госпожа Хуана в ту пору, говорят, запирала от него комнату с ребенком, боясь, как бы хозяин дома не сделал с девочкой чего. Как оказалось — не безосновательно.
Дед пригласил из Мадрида известного астролога, Мейстера Игнациуса, который решительно показал, что девочка родилась под знаком Антареса, также известного как Сердце Скорпиона и стало быть ей начертано...
Но что ей начертано, никто так и не узнал.
Своды замка сотряс страшный вопль.
— Он придёт за ней, как вы не понимаете, он придёт...
Шептал дон Хайме, словно в бреду.
Говорят, однажды ночью, он прокрался в спальню, где была Рамона, с кинжалом в руках.
Говорят...
Но ребенок остался жив и здоров, без единого шрама.
— Он придет.
Угрюмо сказал дед. С тех пор он сделался необычайно молчалив и задумчив.
Мигель только радовался — отныне он мог распоряжаться в доме как хотел.
Радость была недолгой.

В 1325 году, произошло сразу три события. Одного из твоих дядь сожгли по обвинению в ереси — он примкнул к апостольским братьям, и король Альфонсо провозглашен совершеннолетним.
Мальчик четырнадцати лет, он был коварен. Пригласив к себе на пир теперь уже бывшего опекуна, Хуана Кривого, сеньора Бискайи, он умертвил и самого регента и его свиту.
Маркизат остался без покровительства.
Третье событие оказалось менее значимым, но в перспективе решающим. Король Португалии Афонсу Храбрый сослал в Кастилию своего сводного брата, соперника в борьбе за престол, Афонсу Саншеша. Тот откуда-то нашел армию и отправился захватывать трон.
Хотя дело кончилось примирением братьев, португальцы не скоро забудут, что у претендента на корону Лиссабона на территории союзного государства откуда-то появились войска...
Чтобы замять инцидент, в 1327 году король Альфонсо объявляет о возобновлении Реконкисты, а заодно женится на португальской инфанте Марии, разорвав брак с дочерью еще одного своего бывшего регента (кажется, всех его регентов звали Хуанами) — Хуана Мануэля.
Если до сих пор до кастильской знати доносились только звоночки, то развод с дочерью человека, некогда устроившего победу короля над Хуаном Кривым, стал настоящим ударом колокола.
Началась война.
Тогда предчувствие впервые подвело Хайме, поддержавшего влиятельного гранда Хуана Мануэля.
Дело кончилось миром, в 1328 году семнадцатилетнего юнца куда больше интересовали прелести первой красавицы королевства, Леонор де Гусман, которую Его Величество осыпал замками и титулами, чем укрощение мятежных баронов.
Но король не забыл, кто был ему верен.
Когда в 1330 году он отправится в крестовый поход на Гранаду, Хайме де ла Ригера несмотря на почтенный возраст, ему было к тому моменту уже больше пятидесяти, был призван в войско с отрядом, причем отправлен не в бой, а на помощь осажденной Альмерии, где вся слава досталась Ордену Монтесы — арагонскому осколку Тамплиеров.
Намечалась опала.
И вся семья знала, кто в ней виновата.

"Маленький скорпион" — Так называл ее дед. Так назвал отец, которому приходилось платить всё больше и больше, чтобы просто сохранить свои владения от многочисленных тяжб и налетов. Мать не называла — но у матери была плетка...
Ребенок проклят — уж это дед сумел объяснить доходчиво.
А лучшее средство от проклятий, это, конечно, кровь и слезы.
Младшая сестра, Мария, могла играть как хочет. Старшие братья могли играть как хотят. Все могли дразнить и задирать Рамону, но стоило ей ответить — следовало наказание.
Ее учили произносить Розарий, читали ей Библию о подавлении в себе пороков, даже следов которых ребенок пока обнаружить в себе не мог. Иногда дед привозил лекарей-шарлатанов, которые лечили ее, то окуная в ледяную воду, то выщипывая волосы из носа, то смазывая кожу какой-то едкой дрянью, но никто не мог объяснить, от чего ее лечат...
Когда однажды она попыталась добиться ответа от бабушки, единственной, кто кажется не считала ее виноватой во всех грехах мира, старая галисийка прочитала Рамоне сказку под названием "Лягушка и скорпион".
— Все считают тебя скорпионом. Потому что мой муж-олух так считает. А ты просто девочка.
Так она сказала.

Лечение становилось всё более интенсивным. Из глаз текли слезы, в них как будто накидали песка, кожа страшно чесалась, но если расчесать ее до боли — шла кровь, а легче не становилось.
Лекари в отчаянии — ребенку не помогает даже ртуть!
"Маленький скорпион" оказался удивительно устойчив к современной медицине, он никак не спешил умирать.

Однажды в саду замка, девочка увидела кролика.
Белого кролика с розовыми глазами, сидящего за ручейком.
"Идём"
Услышала она голос внутри головы.
"Идем со мной"
1323-1330 —
Тебе семь лет. Ты прекрасно воспитанная и образованная для своих лет, дворянка.
Еще ты больна, и всю жизнь тебя лечат, не то от одержимости, не то от проклятия. Жестоко воспитывают — куда жестче остальных детей. Ругают в сердцах, обвиняя "маленького скорпиона" во всех бедах.

С тебя пост о первых семи годах жизни в замке. Замок кстати реальный, можешь загуглить.

Дилемма 1
— Первородная грешница — Ты почувствовала, что виновата перед всем миром, и, даже не зная своей вины, принимала лечение как нечто должное. Ты часто молилась, молилась об очищении от скверны. Ты так хотела быть здоровой... Так хотела, чтобы тебя любили...
— Загнанный зверь — Ты чувствовала насилие и инстинктивно, как могла, сопротивлялась этому насилию. Ты не будешь послушной. Они тебя не сломают.
— Однажды в сказке. Ты не понимала в чем виновата. У тебя не было сил сопротивляться. Ты закрылась. Ушла в себя. Ни на что не реагировала. Они победили. И ты победила их. Больше никаких слез.

Дилемма 2
— Кролики не говорят. Это демон. Прогони его и будешь чиста.
— Иди за ним. Он поможет. Он спасет.
— Поговори с ним. Может он станет твоим другом.
1

Мрачные стены маленькой кельи без какого-либо убранства освещает огонек единственной свечи. Дуновение холодного ветра из-за неплотно прикрытой двери заставляет маленький огонек испуганно дрожать, выхватывая то одинокое распятие на стене, то лежащий на полу раскрытый молитвенник с пожелтевшими страницами, то облаченную в белое единственную обитательницу кельи.
Маленькая девочка стоит на коленях перед крестом, ее большие карие глаза полны слез. Коленям на каменных плитах холодно. Тяжелый затхлый воздух словно бы застыл – лишь слабый, еле чуемый аромат ладана тянется сверху, из церкви, где молятся все обычные люди. Нареченной Рамоной девочке представать пред алтарем вместе со всеми нельзя – только в одиночестве и в сопровождении лекарей. Во время молитв ее место здесь, в бывшем винном погребке – а теперь единственном месте, где она может побыть одной. Вернее, не совсем одной: наедине с Господом – только Он и она.

- In nomine Patris, et Filii, - подвальную тишину нарушает звонкий, хорошо поставленный девичий голос. Неведомые большинству латинские слова она произносит четко, словно бы знает, что говорит, а не повторяет заученные звуки. Смиренно склонив голову, Рамона медленно крестится, а после знамения ее руки смыкаются на лежащей рядом плети-треххвостке.
- et Spiritus Sancti. Amen, - продолжает она. Удар! На белом полотне алым набухает разрез. Девочка с каштановыми волосами прикусывает губу: больно! Но боль – это хорошо, это правильно. Болью держат себя в чистоте и не дают Антихристу завладеть телом, - Exsurgat Deus et dissipentur inimici ejus: et fugiant qui oderunt eum a facie ejus. Sicut deficit fumus, deficiant: sicut fluit cera a facie ignis, sic pereant peccatores a facie Dei.

Пусть кровь, пусть страдание: она знает, что се есть очищение, ее этому хорошо научили. В темнице плоти за клетью ребер в ней не сердце бьется, но демоническая душа, только и ждущая момента, чтобы вырваться на свободу. Взрослые умней и праведней глупой и нечистой Рамоны, они знают, что делать. Но и она уже не маленькая девочка – ей целых семь лет, и она может им помочь! Дедушка делает все, чтобы защитить семью, и все-все знает. Его слушаются все: даже здоровяки вроде идальго Педро де Нуньеса, и она послушна тоже. А то, что не всегда понимает, зачем нужно то или иное, так это не страшно: те кто мудрее, знают это за нее.
Сурового дедушки не слушается только бабушка Уракка, но зато она очень добрая, поэтому ей можно. От нее Рамона столько слышала об окружающем мире, что стала очень умная, умней не только малявки-Марии, но и соседской дочки Констанс, которой, страшно подумать, уже почти четырнадцать! А еще бабушка считает, что она просто девочка: наверное хочет, чтобы дедушка не стал снова ругаться.

Слетают с губ слова экзорцизма, и девочке даже не надо заглядывать в молитвенник: она все давно помнит наизусть. Да, предмет ее тихой гордости – то, что она умеет читать: ее научили, чтобы она знала больше молитв и могла сама, без отца Индаленсио, еженощно ранить демона благословенными словами. Она теперь даже читает лучше него: не по слогам, а все и сразу!
- Judica, Domine, nocentes me: expugna impugnantes me. Confundantur et revereantur quaerentes animam meam. Avertantur retrorsum et confundantur cogitantes mihi mala, - слова сопровождаются ударами плети. За последний год она достигла значительного успеха в этом causa ministerialis, и теперь уж флагеллация не отрывает ее от молитв. Ведь ежели она прервется или выдохнет, воззвание к милости Божьей будет бесполезно, и придется начинать все заново.

Маленький Скорпион, сколько она себя помнит, всегда была такой – проклятой. А те, кто знали ее еще до рождения, говорили, что она была одержима с самого рождения. Почему? Она не знала, и мудрые взрослые тоже не знали. Сама же Рамона считала, что она – Щит, закрывающий ото зла. Все негодное, все плохое, что могло произойти с семьей, сконцентрировалось в ней. И если она не будет усердно и искренне молиться, то все вокруг умрут: и дедушка, и бабушка, и мама, и папа, и братья, и сестренка, и все-все-все домочадцы – даже отцовские борзые.

- Fiat tamquam pulvis ante faciem venti: et angelus Domini coarctans eos. Fiat viae illorum tenebrae, et lubricum: et angelus Domini persequens eos.
Но ей помогут, обязательно помогут! И она сама тоже будет прилагать все усилия, чтобы пустить свет Божий во все темные уголки своей души, где он своим сиянием изгонит скверну и рассеет тьму. И тогда все, даже суровый дед Хайме, ее полюбят, будут гладить по головке, подарят зеленое платьице и маленького щенка! Она обязательно-обязательно заслужит их любовь, и к ней будут относиться не хуже, чем к Марии! А пока что…

- Quoniam gratis absconderunt mihi interitum laquei sui: supervacue exprobraverunt animam meam. Veniat illi laqueus quem ignorat; et captio quam anscondit, apprehendat eum: et in laqueum cadat in ipsum. Anima autem mea exsultabit in Domino: et delectabitur super salutari suo. Amen!
Рубаха вся уже разодрана, спина исполосована кровавыми ранами – сегодня она молодец и умничка, достойно ранила демона! Может, на нее сегодня даже не будут кричать?

У мейстера Игнациуса сегодня эвокация, и он будет спрашивать совета у архангела Гавриила, как ему изгнать Нечистого из Рамоны. А значит, в привычный план дней закрался неожиданный подарок: Маленький Скорпион предоставлена самой себе! Ведь изо дня в день все занятия ее – учеба и молитвы, молитвы да учеба. Играть с другими девочками ей нельзя – вдруг проклятье ранит их, играть самой с собой можно, но редко – ведь это потворство демону праздности.
Стянув с себя окровавленную рубаху, Рамона, воровато оглянувшись, сморщилась и застонала: как же больно, когда ткань отрывается от ран! Но она сама виновата: нечего было за столом есть слишком быстро, так что наказали ее за дело. Вечером Лусия обработает ей раны тинктурой мэтра Варфоломея, и все будет хорошо.

Нянька все не появлялась, и девочка самостоятельно переоблачилась в черное платье с серебряным шитьем: дедушка читал, что проклятье – все-таки недостаточный повод для того, чтобы его внучку могли принять за простолюдинку. Скрыв волосы за шелковым платком (почти как взрослая!), Рамона вышла на свет Господень – привычной тропой через черный ход.
Лусия, забыв о своих обязанностях, о чем-то оживленно беседовала с двумя молодыми служанками с кухни. Обратив, наконец, внимание на подопечную, нянька, всплеснув руками, уж было собралась взволнованной наседкой кинуться к ней, но девочка отрицательно покачала головой: не надо, мол. Женщина кивнула и вернулась к беседе.
С Лусией, простоватой крестьянкой из какой-то полудикой астурийской деревни, Рамону связывало что-то вроде дружбы. Рискуя неизбежной в таком случае поркой, женщина иногда отпускала воспитанницу побродить в одиночестве, а Рамона, в свою очередь, старалась никому на глаза не попадаться и всегда возвращаться к оговоренному времени. А еще никому не рассказывать, чем Лусия и конюх Педро занимаются то на сеновале, то в детской.
К тому же астурийка, как и она сама, была проклята. Лусии при рождении в лицо плюнул черт, из-за чего она стала косоглазой. Будто мало того, она была леворукой, как и сама Рамона, впрочем: безусловная метка Сатанаилова. Крестьянку назначили в няньки после того, как отказались все остальные. А им было с чего отказаться: за шесть лет жизни девочки умерло три воспитательницы: одна от старости, вторая от родильной горячки, третья от антонова огня. Вот почему многомудрый мэтр Игнациус, когда все в страхе отказались, предложил в няньке одержимой проклятую: рука руку моет, и они друг другу не навредят.

Кивнув с благодарностью, девочка подхватила подол и, быстро-быстро семеня, поспешила в замковый сад. В этот час там должно было быть пусто: разве что изредка какая парочка забредет в беседку. Старый же Хосе, поставленный присматривать за садом, должен был, опрокинув чашу-другую вина, мирно спать.
Но стоило только девочке углубиться в сад, как за ручейком она увидела… миленького белого кролика! И этот очаровательный зверек звал ее за собой! Рамона застыла, как громом пораженная: так не бывает! Животные не разговаривают! Мысли Маленького Скорпиона метались, словно стайка маленьких птичек. Привыкнув считать себя грешной и проклятой, она не могла предположить ничего кроме того, что демон, что был в ней (или один из демонов?) был наконец изгнан из тела и желал вернуться.
Нет, говорящих кроликов не бывает! В красивеньком бестиарии, который она однажды стащила у пытавшегося лечить ее алхимика (когда пропажу обнаружили, Рамона три дня потом сидеть не могла!), такого не было! А значит, он не из тварного мира! Пережив множество ритуалов экзорцизма, Скорпион в свои семь лет разбиралась в нечистой силе и ее символов не хуже многих мастистых демонологов: кого только из нее не пытались изгнать!
И уж она-то точно знала, что кролик – слуга демона хитрости Меркурия и владыки похоти Асмодея! А еще она знала, что слабому демону никогда не перебраться через проточную воду: поэтому-то он и на другой стороне ручья от нее! Рамона привычно опустилась на колени и закрыла глаза, дабы не видеть искушающего ее, словно Спасителя в пустыне, черта. Блаженные строки сорок пятого псалма словно сами текли с языка. Они помогут: не могут не помочь. А коли она ошибается, то вслед словам полетит и камень.
Дилемма 1
Выбор: Первородная грешница

Дилемма 2
Выбор: се не кролик, но демон. Прогнать его молитвой, а если не поможет - каменюкой.

Первая молитва Рамоны - экзорцизм (перевод)


Вторая молитва Рамоны - сорок пятый псалом против нечистого (перевод)
Отредактировано 26.12.2019 в 19:39
2

DungeonMaster Магистр
28.12.2019 05:49
  =  
Кролик ушёл.
Больше ничего не сказал.
По крайней мере, тебе.

Он бежал сквозь миры, меж корнями великого ясеня, сквозь тень и мрак, бежал туда, где в тумане дышали снами маки.
Он нёс весть своему господину, не слово, но образ — дитя родилось.
Маленькая девочка со взглядом затравленного зверька.
Еще один поворот мировой оси.
Бескрылый один на поле, серебряное солнце, дыхание жизни, повисшее над землей.
Не тело. Не чистый свет. Нечто среднее.
Ангел благословлял цветы. Кролик поднялся к пальцам по женски мягких рук, и осторожно, словно боясь обжечься, потерся о них своей шелковистой шерсткой.

— Что ты принёс мне, Кэрролл?

Трепещут цветы, раскрываются навстречу жизни медовым запахом сладчайших грёз. Они чувствуют, как улыбается Сердце Скорпиона.

— Ребенок... Есть еще один, говоришь... Ты хотел привести ее ко мне? Да, милый мой кролик, у них это определенно семейное. Как её имя?

Замерли маки, застыли, насторожившись. Стих ветер. Стихло дыхание.

— Рамона.

Тихо повторил Бескрылый.

— Рамона Антария.

Ангел благословлял цветы.
Пепел поднялся с первым порывом ветра, укрыв воздух серой, душной мглой.
Прах к праху.
Amen.

Плеть опускается на спину. Снова и снова. В тот день она не одна, хотя не знает этого. Кто же посмел нарушить священное действие? Маленькая боль ради высшего блага.
Никого.
Но когда Рамона поднимается из винного погреба, ее ждут.
— Я велел сделать тебе ванну, niña.
Сказал дед Хайме, непривычно ласково. От тебя не укрылось напряжение на его лице.
— Тебя переоденут для дороги. Мы с тобой поедем кое-куда.
Он замолчал. Пару секунд смотрел куда-то вдаль. И затем прибавил, тихо-тихо.
— Пора.

Горячая вода ожигает кожу на спине. Но спустя несколько мгновений, боль становится приятной. Боль очищения. Впервые за очень долгий срок, при омовении ей прислуживает не только Лусия. Другие видят шрамы и свежие раны, покрывающие тело.
В их глазах восхищение.
Красота мученика подобна пламени свечи, прикрытой монетой, пробивающемуся из под горячего металла. Свет не способен скрываться во тьме. Пришло время маленькому скорпиону выйти из подвала.
На дворе дед пытался сесть на коня. Тысячу раз он делал это, играючи вскакивал в седло, молодецкой удалью презирая свои седины, но сейчас всё иначе. Старик Хайме с трудом выпрямился, проехал несколько кругов по двору, внезапно, застыл, явно силясь сделать что-то... Пару минут так и сидел, недвижный. Потом бросил, как бы ненароком.
— Педро, помоги мне спуститься.
Никогда прежде маркиз не просил о подобном.
Что-то надвигалось.

Вы ехали в носилках, сопровождаемые всадниками.
Первое путешествие за долгие годы. Кажется, всё же то, что и всегда, пастухи перегоняют овец, крестьяне кланяются при виде знамени маркизата, летняя зелень играет тысячами цветных оттенков — но всё чужое.
— Я расскажу тебе кое-что, Рамона, что никто не знает. Это будет наша с тобой тайна.
Дедушка не смотрит в окно. Мир для него сосредоточился на тканной обивке одной из стен паланкина, украшенной щитом с фамильным гербом. Когда девочку учили блазонировать гербы, этот был первым...
"Щит пересечен угловидно на лазурь и серебро, в первом (верхнем) поле..." — Тут впору замяться. Если цвет поля один, но фигур несколько.... — "В правом верхнем углу фигура, серебряная шестилучевая звезда, в левом верхнем углу фигура, серебряная шестилучевая звезда..."
Кажется, где-то уже ошибка.
Если по простому, на щите с двумя полями в большем, синеньком, две белые шестиконечный звездочки.
— Мы с тобой всю жизнь провели в Иберии. Но мои предки были не отсюда. Наш с тобой род... Тогда он звался иначе... Зародился в Империи. Ты ведь помнишь где находится Империя? Основатель фамилии, Эрих, был родом из города Бранденбург, император Фридрих положил его в графское достоинство, однако, старший сын графа, Райнерий, лишился отцовских владений в ходе какой-то усобицы с младшим братом Николасом. Потеряв вотчину, он отправился в паломничество на Святую землю где встретил молодую дворянку из Арагона. Ее звали Ева. Ева Бланк. Как и ты она была... Скорпионом. Её преследовало Зло.
Проплывают за окном деревни. Вот уже несколько ночевок сделано в замках друзей маркиза. А история всё продолжается.
— Дитя Райнерия и Евы, Фелипе — мой прадед и его братья и сестры, родились чистыми, как и многие другие. Но когда ребенок нашего рода рождается под знаком Скорпиона — Зло видит его. Следует за ним всюду, принося несчастья и безумие всем, кто оказываются рядом. У Зла есть имя. Я произнесу его единожды, прежде помолившись, но никогда, никогда больше не повторяй его, дабы не накликать его обладателя. Мавры зовут его Калб-аль-Акраб — Сердцем Скорпиона. Европейцы называют его...
Хайме прервался, как и обещал, несколько минут молился...
— Антарес. Его называют Антарес.

Вот уже позади земли Кастилии. День за днем уходит в прошлое. Дед рассказывает тебе старые истории из жизни семьи, каких ты никогда прежде не слышала. Об одном лишь молчал, о том, какие причины побудили его покинуть родное королевство, сбежав в далекую Галисию... Но когда за окном земля арагонских королей — не все ли равно?!
Здесь было много гор. Люди говорили на других, странных языках, одновременно похожих и непохожих на родной кастильский...
Целью похода оказался вовсе не богатый город, не уединенное аббатство, а старое кладбище, на котором примостился фамильный склеп.
Множество имен начертаны на плитах его, множество и последнее — Тереза де ла Ригера единственное совпадало с тем именем, какое ты привыкла связывать со своим родом...
— Здесь твоё наследие, Маленький Скорпион. Запомни это место. И вот еще что запомни... Я был суров с тобой, но только ради твоего же блага и блага нашей семьи. Ты не можешь жить как они живут, никогда не сможешь. Оступятся они — они встанут. Оступишься ты — они уже не встанут. Последний Скорпион стал концом всего нашего рода в Арагоне — кроме меня. Её звали Тереса, упокой Господь ее душу... Она — твоя прабабушка. И моя мать.

В тот миг ты увидела что-то. Сама толком не знаешь, что.
Тебе было шестнадцать.
Молодая грудь вдыхает холодный воздух, ветер треплет золотые волосы...
Тебя звали Тереса.
И у тебя была сила.
Кругом лежали тела, солдаты в кольчугах, зажаренные заживо в собственных доспехах. Только один. взрослый мужчина лет сорока, стоял и дрожал, сжав в руках меч...
Он молился.
Он обоссал портки.
— Сгинь, ведьма, сгинь...
Ты, Тереса, лишила его мужества. А потом головы.
Это было так просто... Стоит только щелкнуть пальцами.
— Что ты наделала, Тереса? Это люди короля!
Спросила твоя прабабушка, появляясь из воздуха. Она всегда так делала, древняя как мир прабабушка Ева...
— Он плохой король.
Ответила ты запросто. Тебе нравилось, что ты можешь ответить вот так. Нравилось, что можно заставить Марию-Эву Бланк злиться без страха наказания.
— Это не тебе решать! Педро Арагонский король этой земли, твой король.
— Нет.
Ты улыбнулась.
— Я не принадлежу этому миру. Это он мне принадлежит, ибо такова моя воля. Да будет она законом.
Земля уходит из под твоих ног.
Ты летишь!
Летишь, раскрыв объятия небесам!


Хайме ничего не видел. Может он и не родился еще тогда. Даже точно не родился.
— Мама сошла с ума. Она убила всю семью... Включая моих сестер. От них не осталось даже пепла.
Вскоре вы вернулись в Кастилию.
Через год, дедушка умер.
Твой старший брат сразу же отказался от титула в пользу отца.
Доктор свободных искусств Мигель де ла Ригера сделался маркизом Лосойи.
Это стало началом чего-то нового.
Просто как оказалось — началом конца.

Мигель был полной противоположностью своего властного отца, сама обходительность, он, нося мантию свято верил что сделался жертвой произвола, а оттого сочувствовал всем прочим жертвам, особенно же евреям. С женой у него не то, чтобы не ладилось, их брак напоминал сотни других браков, заключенных родителями супругов. В их покоях никогда не занавешивали окна, до того молодым было нечего скрывать. Можно сказать, что твоя мать всегда являла собой образец христианской заботы об избраннике... Но душе госпожи Хуаны Лопес де Айяла, отныне маркизы Лосойи, было и нечто иное, исконно бискайская страсть.
Никто этого не видел, пока не стало слишком поздно.
Простые люди всегда скрываются на виду, в то время как короли не могут скрыться в завешенных и запертых изнутри спальнях.
Каждый гость из столицы рассказывал, как король силится заделать ребенка одновременно жене и любовнице, совершенно не волнуясь о государственных делах — зачем бы? Эмир Гранады поклялся Вальядолиду в вечной верности. Вот только с возлюбленной всё получилось как надо, вскоре Леонор уже ходила беременная, а вот с нелюбимой Марией Португальской...
При кастильском дворе мигом прошел слушок, де, желая выказать презрение королеве, король Альфонсо отказывает ей в близости, а когда его вынуждают к тому обстоятельства, пользуется не вполне христианскими способами совокупления. Конечно, слух пустила сама фаворитка — ведь ее сын, родившийся в 1332 году и от рождения получивший титул графа Трастамарского, мог в будущем унаследовать трон. С тех пор каждый год сеньора де Гусман ходила брюхатая, а единственный ребенок королевы умен при рождении...
История вмешалась в "тайны кастильского двора" самым грубым образом — через год, зимой 1333 года, семь тысяч мавров высадились в Иберии и заняли Гибралтар при поддержке войск "вечно верного" гранадского эмира.
Король Альфонсо созвал знамена, и доктору Мигелю де ла Ригера, маркизу Лосойи, пришлось впервые в жизни надеть доспехи, чтобы отправиться на юг, на войну, в сопровождении старшего сына — Хайме. Три месяца кастильцы стояли под Гибралтаром. Бог уберег твоих близких от крупного сражения, но демоны наслали на армию голод. Солдаты разбегались из под стен крепости — и вскоре кастильцам пришлось отступить, целый год вымаливая у Абу Малика, мавретанского принца, перемирие, пока тот брал город за городом.
Какое отношение, казалось бы, это всё имело к тебе? Бесполезный на войне, доктор свободных искусств Мигель де ла Ригера оказался незаменим при переговорах, попав в фавор к королю. Всё чаще, не видя мужа, вечно занятого королевской службу, месяцами, сеньора Хуана отлучалась из замка поклониться очередным "святым местам". Отец, судя по его веселому виду во время приезда, тоже не скучал. Судьба всех проклятых — об их проклятии вспоминают только когда начинаются беды, до тех пор над ним могут даже подшучивать...
— Ну как мой Маленький Скорпион? Не обижаешь Лусию? Скоро мы заключим перемирие, король вернется в столицу и тогда я позову тебя к себе. Ты же хочешь увидеть столицу?
Перемирие действительно заключили на целых четыре года.
Но молодой король отнюдь не спешил браться за ум. Леонор продолжала рожать, и настал миг, который попросту не мог не настать... Королева Мария наконец устала от того, как о нее вытирают ноги. Эта маленькая и полная женщина не блистала красотой и не могла состязания с фавориткой, зато она могла родить наследника престола, и родив, сделать сразу два дела — умчаться с новорожденным инфантом домой, в родную Португалию и написать длинную жалобу новому Папе — Бенедикту XII, при помощи еще одного обиженного — Хуана Мануэля, дочь которого (и свою бывшую) Альфонсо не позволил выдать замуж за португальского инфанта.
Жак Фурнье рассудил однозначно — война против Кастилии есть дело правое.
Так, Альфонсо оказался в состоянии войны одновременно с Португалией и доброй четвертью собственных феодалов.
На чьей же стороне Маркизат Лосойя?

Мигель и год находящийся при нем старший сын — Хайме, были уверен, что на королевской. Так же до поры думали и оставшиеся вдвоем Фернандо и Рамона.
Но маркиза Хуана, по примеру своего отца, считала иначе.
С большим почетом, она приняла Хуана Мануэля, который читал вам свою новую книгу — "Графа Луканора". Была в числе этих новелл одна, где потакая самодуру-королю пара умельцев (одного из них звали Мигель, а другого, вот совпадение, Хайме) сделали "невидимую одежду". Никто не решался сказать Его Величеству правду пока какой-то мальчик в толпе не рассмеялся — ведь король-то голый!

Это была не та война, на которой сходятся две армии, и победитель получает всё. Мелкие отряды сходились то там, то тут, горели замки...
Уже не было важно кого ты больше любишь — отца или мать, теперь сблизившуюся с одним бискайцем, другом детства, бывшим оруженосцем сеньора Хайме...
Замок стал твоей ловушкой.
Война расколола самое святое — союз твоих родителей.
Кажется, ты невиновна?
Или виновна?

На годы войн пришлись и другие перемены, куда более личные. Твоё тело стало меняться — медленно, но верно росла грудь, в паху появились волосы... Лусия объяснила, что так происходит со всеми женщинами, но тебя пугало иное. Иногда, во сне, ты чувствовала как летишь, ощущала воздух под своими ладонями, словно связанный с ними незримыми нитями. Достаточно только потянуть и...
— Ибо такова моя воля.
Слышала ты.
И каждый раз просыпаясь во мраке, выглядывая в окно, видела как пылает в ночном небе Сердце Скорпиона...

Набожность и покорность помогли — После того, как незадолго до смерти к тебе смягчился Хайме, смягчились и остальные. Отношение стало мягче, человечнее. Нет, они все еще помнят, что ты проклята, но теперь это скорее предмет шуток... Тем более у семьи всё шло хорошо, карьера Мигеля пошла в гору.
Но в 1335 в стране начинается война с Португалией, причем португальцев поддерживает часть кастильских феодалов во главе с Хуаном Мануэлем.
И если Мигель выступил на стороне короля, то Хуана с помощью любовника-бискайца мигом подмяла под себя замок, обратив его в оплот мятежа против Альфонсо (в этом она следует за своей семьей).
Рамона постепенно созревает, скоро она станет женщиной. И чем ближе этот миг, тем чаще опасные видения о некой силе, скрытой внутри... Видения, которые после смерти дедушки никто особо не воспринимает всерьез.

1336 год — Тебе 13.
— Поддержать мать.
— Неявно поддержать отца.
— Бежать из замка к отцу.
Отредактировано 28.12.2019 в 05:51
3

«Благодать есть осмысленный акт воли, направленный к достижению спасения». Отложив бессмертное творение блаженного Августина, Рамона устало прикрыла глаза. Как благодать может помочь, какой выбор сделать? Как решить, каким путем пойти, и будет ли справедлив он, этот путь? Да, истинно сказано: «ты можешь сам для себя избрать, ибо это дано тебе», но ведь лишь опыт может подсказать, что дóбро, а что худо. Вот только откуда ей было знания эти получить? Придется выбирать сердцем, скрыв в ножны стилет разума. Эх, почему дедушка так рано ушел к Богу, он бы такого не допустил…
Снова и снова аспидами вползали в память мысли о проклятии: ужели Хайме ошибся в ней? Не проклятие ли ее привело к тому, что дом Регуро раскололся, а она сама оказалась потерянной на распутье? Воистину беда приходит, когда ее не ждешь.

Ведь она искренне верила в то, что смогла очиститься, изгнать демона в образе кроличьем из души своей и стать на тот путь, о котором писал блаженный. Даже дед Хайме – святейшей души человек, и тот признал ее достойной жить и даже знать правду. Ведь именно он раскрыл ей глаза на ту пропасть, в которую бы могло завести ее противление мудрости старших.
А еще именно благодаря ему она обрела еще один дар, с проклятием сходный – видеть прошлое. Это было редко – по пальцам одной руки пересчитать – но каждое такое видение царапало душу словно острым клинком, распахивая перед Рамоной врата в безумие прошлого. Но видения обреченности эти не могли поколебать праведную: были ли они ниспосланы Господом как предостережение, или Диаволом во смущение – не важно. Чистота, искренность молитвы и умерщвление плоти надежным барьером стали против тех ростков зла, что могли зародиться внутри.

С тех пор девочка познала не только жалящие взгляды да злые слова, но и тепло с заботой. Пускай ее не полюбили так, как Марию, но признали достойной ласки и внимания. Перед ней распахнули двери в мир людей и дали возможность не только переступить порог, но и узреть часть комнат человеческого бытия.
Увы, дон Хайме запретил ей становиться невестой христовой, но взамен позволил не только брать уроки у тех мудрецов, что ранее прибывали лишь с благой миссией изгнать Тварь из души Скорпиона, но и тренироваться оружно: что не было позволено той же Марии. На вопрос же отца и матери, зачем юной деве умения обращаться с клинком – ведь Лосойя не граничит с маврами; дед в свойственной ему суровой манере ответил, что тот, кто владеет телом своим, сможет лучше овладеть духом. Отца, оставившего меч ради знаний, это, кажется, задело, но перечить суровому патриарху он не стал.

Так в жизни Рамоны появился еще один человек: идальго Франсиско де Ривера, крепкий, кажущийся грузным мужчина с пегой бородой и внимательным взглядом не по-испански серых глаз. Кажущийся неповоротливым увальнем и тугодумом, дон Франсиско оказался не только искусным бойцом, прошедшим под знаменами короля и маркиза Лосойи не одну компанию, но и превосходным учителем, сумевшим передать свою науку младшим Регуэро. И именно его слова о том, что меч есть крест поражающий врагов, и заставили поначалу с неохотой тренировавшуюся Рамону приняться за столь мужское занятие со всем пылом и энтузиазмом.
Монахиней ей не стать, супругой тоже – соседи прознали о проклятии и предпочитали рассматривать в качестве партии младшую сестру. А значит, ей остается лишь одна дорога: стать новой амазонкой и, приняв мантию с крестом, нести неверным слово Господне. А коли смерть настигнет ее на поле брани, разбив стены узилища демона-что-внутри, это будет далеко от дома, и вырвавшаяся наружу Тварь причинит вред лишь недругам, а не семье и не добрым христианам.

За всем эти можно было бы забыть об одержимости, если бы не сны. Хоть и ярки, цветасты были они, но отличались от тех, что ночами приходили к пророку Даниилу своим влекущим зовом. Рамона верила, что это демон, не сумев одолеть ее изнутри, решил подточить силы ее видениями. Но коли вера крепче меча стального, разит она искушающих метче стрел, жалит острее копья. Девочка не сдавалась снам, но со временем к ужасу своему поняла, что желает их: ведь то, что открывалось в царстве смеженных глаз, было прекрасно и привлекательно, недоступно в мире ходящих по земле. И Рамона, сгорая от стыда наяву, в ночи вновь и вновь расправляла крылья, взлетая на выси сознания. Лишь незримые нити, что опутывали небеса, оставались для нее загадкой: ни молитва, ни покаяние, ни аскеза, ни мудрые книги не давали ответа об их природе. Скорпион не верила в то, что они благи, и нити оставались нетронутыми. Нити – и то, что зрело внутри.

Дни так бы и шли за днями, и проклятая, с неиссякаемым любопытством изучая мир вокруг себя, простила бы матери и блуд, и невнимание. Но правду говорят притчи: мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит его своими руками. И когда над Кастилией поднялся пламень измены, именно мать принесла предательство в дом, словно прокаженный – болезнь.
Из разговоров слуг и вассалов Маленький Скорпион знала причину восстания, и короля в мыслях своих осуждала. Но она одно знала твердо: Альфонсо – помазанник божий, и мятеж против него есть мятеж против Господа. К тому же дедушка точно бы остался лоялен короне: а значит и Рамоне следовало быть верной, semper fidelis. Но что делать, если Бога предала собственная мать? Что предпринять, если в отчем доме поселилась скверна, а ты не можешь бороться с ней?

На долгие дни Рамона заперлась в своих комнатах, погруженная в печаль и ищущая смысл в покатившейся под откос жизни. Ответ нашла она во «Втором послании к Коринфянам»: «ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть». Грешно было унывать, грешно оставаться в стане христопродавцев. Лишь действие можно было спастись. Но как?
Призвать наемников и пообещать ей расплатиться из лосойской казны? А где гарантия, что они остановятся, а не сами возьмут все, что пожелают? Убить искусителя-Антонио и заточить предательницу-мать? А пойдет ли челядь за ней? Просто погибнуть с мечом в руке? Глупо и бессмысленно. Многие идеи приходили девочке, но ни одна из них не показалась достойной. Был только один вариант – бегство.

А для этого предстояло вручить жизнь свою в руки ближних. Конюх Педро сочетался законным браком с Лусией, не убоявшись проклятия. Лусия же по-прежнему любила молодую госпожу и души в ней не чаяла. Дон де Ривера был верен деду и его делу – а значит, не оставит Рамону на праведном пути. А больше этих трех и нет-то никого. Разве что престарелый мэтр Игнациус, но чем он сможет помочь?
Рамона решила, что откроется им и попросит помощи. В голове девочки родился может быть не самый хитроумный, но отчаянный план: приготовив коней, оружие и припасы, поджечь конюшню и, как поднимется паника, вместе с доном Франсиско бежать через дальние ворота. А там уж направить скакунов либо к тем соседям, что не предадут и не выдадут внучку старого Хайме, либо сразу к отцу, в Мадрид. Как уж там будет, жизнь покажет. Все равно сколько человек не предполагает, все в руце Божьей.

Девочка решилась. Клетка замка распахнется, и она вылетит в мир, как слетают с уст слова молитвы. Став на колени пред образом Богородицы, Скорпион негромко запела псалом Давида, укрепляя сердце свое решимостью. Плеть на сей раз практически осталась без дела: негоже перед долгим путем излишне уязвлять плоть, но несколько хороших ударов и капелька боли никогда не помешают. И да свершится предначертанное. Deus vult!
David adversus Goliad benedictus Dominus Deus meus qui docet manus meas ad proelium digitos meos ad bellum
misericordia mea et refugium meum susceptor meus et liberator meus protector meus et in eo speravi qui subdis populum meum sub me.
Domine quid est homo quia innotuisti ei aut filius hominis quia reputas eum
homo vanitati similis factus est dies eius sicut umbra praetereunt
Domine inclina caelos tuos et descende tange montes et fumigabunt
fulgora coruscationem et dissipabis eos emitte sagittas tuas et conturbabis eos
emitte manum tuam de alto eripe me et libera me de aquis multis de manu filiorum alienorum
quorum os locutum est vanitatem et dextera eorum dextera iniquitatis.
Дилемма
Выбор: бежать из замка. Желательно к отцу или к лоялистам, но там как пойдет.

4

DungeonMaster Магистр
30.12.2019 21:37
  =  


День против ночи, ночь против дня.
Молись, Рамона, не сбежишь от себя...
Зато можешь сбежать от матери.
Пусть эта война началась из-за королевской любовницы, ты выбрала сторону и знала, что следует делать. С кем сражалась ты, восставая против маркизы Хуаны и ее сладострастия? Когда просыпается демон, живущий внутри тебя, всё вокруг словно подергивается розоватой дымкой.
Бежать. Бежать отсюда.
Что-то в этом месте. Твоя мать и треклятый Антонио принесли в него грех, это они впустили демонов, но их выбор не лишил выбора тебя.
Или лишил?

Каждую ночь ты возносилась ввысь, играя звездами, паря на крыльях из серебристого света.
Каждую ночь ты низвергалась в бездну, где была Тереса.

— Я смогла украсть с кухни припасов и спрятала их под сеном в конюшне. Педро поможет нам, но бежать следует быстро, госпожа иначе...



— Вы слушаете, сеньора Рамона?
Лусия, точно, Лусия...
Проклятые воспоминания.
Кажется, ты задрожала. Бежать, бежать из этого места...
Hic sunt dracones.

Тем днём ты была невнимательна, дон Франсиско дважды случайно ударил тебя деревянным мечом, случайно, потому что ты давно научилась блокировать такие простые удары. Кажется, он, как и Лусия, списал всё на волнение перед побегом. А если нет? Если все они видят?

Фернандо... Ты и забыла о нем. Второй сын сеньора Мигеля и сеньоры Хуаны, он был старше тебя на восемь лет и сейчас готовился стать священником, обучаясь, по примеру отца, в Саламанке, где уже получил степень бакалавра в области богословия. Сейчас они с матерью гуляют под руку.
Эрнан что-то тихо говорит ей, но, завидев тебя, оба замолкают.
— Что-то случилось, Маленький Скорпион?
Окликает тебя маркиза.
Пока еще нет.
Но случится.



Конюшня занимается быстро, у Педро определенно присутствовали таланты, доселе неизвестные. И одному Богу известно как дону Франсиско удалось открыть ворота.
Прощай, Буйтраго дель Лосойя!
Прощай, детство!

Тогда ты еще не знала, что больше не вернешься в родной дом.
Не знала и того, что с одной из башен за беглецами наблюдал искуситель Антонио...
— Потушить замок. Собрать ловчих, пусть готовят собак. Нам предстоит охота.



Ты проснулась с криком. Шел дождь.
Проклятый дождь. Это он испортил все планы. Ехать ночью под дождем значит почти наверняка обеспечить коню быстрое падение или самому налететь на ветку. Одно хорошо, теперь ваши следы наверняка смоет водой.
Крестьянская семья, приютившая вас на ночлег, проживала на самой границе маркизата. Конечно, они удивились, когда среди ночи в их дверь постучала дочка маркиза с сопровождающим ее рыцарем и двумя слугами, но вид дона Франсиско и пара серебряных монет мигом сменили их настороженность гостеприимством. Из еды у них была только овощная похлебка, но они были, как показалось, хорошими людьми.
Милый Маленький Скорпион, разве ты не знаешь, что ждёт хороших людей, когда ты встречаешь их?
— Сеньора Рамона, всё хорошо?
Твой крик разбудил Лусию. Ты уже собиралась успокоить ее, когда сквозь пелену дождя пробился новый звук.
Собачий лай.

Вас всё-таки нашли.
И они уже близко.

— Бежать.
— Прятаться.
— Сражаться.
— Сдаться.
Отредактировано 30.12.2019 в 21:43
5


…Бешенная скачка в неизвестность ничуть не напоминает полеты во сне: разве что скоростью, с которой мир проносится вокруг. Рамона никогда столь долго не держалась в седле на галопе, перемежаемом тряской рысью, никогда не промокала до нитки под дождем. После короткого привала в лесу болели бедра и ныла спина и то, что пониже. Холод пробивал до костей. Прическа, хоть и прикрытая капюшоном, давно растрепалась, и противно-мокрые пряди так и норовили прилипнуть к лицу. На скуле алел глубокий порез от неудачно подвернувшейся ветки.
Черти бы побрали этот дождь и эту слякоть! Ночью все кошки серы, а под ливнем все всадники – грязны. Сейчас только по очертаниям фигуры разберешь, где девочка, а где ее дуэнья, где рыцарь и где конюх. Дождь вымывал все, оставляя после себя только тоску и усталость. Давно уже дон Франсиско перестал подкручивать усы, которыми он так гордился, перестал ругаться под нос Педро, устала восхищаться окрестностями Лусия. Перестала радоваться спасению и она. Вместо ожидаемого ветра свободы оказалось только желание спешиться и свести ноги, да еще, может поесть. Но идальго де Ривера старается оторваться как можно дальше, и привалов, даже пятиминутных, почти нет.
Запасенные сухари есть почти невозможно: они расползаются в скользкую кашу прямо в руках. Одежда промокла насквозь, и не спасает даже сменный плащ – переметные сумы тоже промокли. Мужчины хотя бы могу справлять естественные потребности с седла, а они с Лусией и этого лишены.
Хочется плюнуть на все и вернуться назад: к мягкой кровати и размеренной жизни, к молитвам и снам. Но нельзя – служить мятежникам есть самой стать мятежницей, восстать не только против короны, но и против Бога.

Маленькая крестьянская лачуга кажется спасением свыше: словно бы милосердный Господь протянул измученным путникам бесценный дар. Дон Франсиско прав: дождь все усиливается, и путешествие в ночи смерти подобно. Была еще причина: но Рамона не хотела никому признаться в том, что желает вновь очутиться в царстве сновидений, снова ощутить ангельскую прелесть полета и, чего греха таить, вновь увидеть Тересу.


Сон разбился, распался на хрустальные осколки, столь больно терзающие душу. И тело, вторя духу, само страдало. Так быть не должно, такого не могло, не может произойти! Те, кто сделали это заслуживают не смерти, а чего-то много хуже! Мучений, страшных мучений и на земле, и в Аду!
Вот только реальность не менее страшна, чем сны. Далекий собачий лай – верный знак погони. И если псы настигнут беглецов, то, весьма вероятно, она еще позавидует Тересе. Как бы не хотелось выплеснуть пламя ярости, бушующее в сердце, как бы не хотелось смерти для всех врагов, Рамона понимала, что надо бежать.
Но разве убежишь от собак, разве скроешься от их нюха? Нет. Если только не…

- Донья, у вас есть лаванда или чемерица?, - Рамона поднялась, отбрасывая остатки сна, и обратилась сначала к крестьянке, а потом сразу же к рыцарю, - Дон Франсиско, если найдем травы, то надо быстрее бежать к лесу: бросим травы за спину, и собаки лишатся нюха. Я читала это в «Opus Gerbarius», я знаю! А если нет… Все равно бежим, все в месте! Ну а коли настигнут, - глаза девочки блеснули поистине адским пламенем, - примем бой. Все вместе. Я живой не дамся!
Дилемма
Выбор: бежать, если есть лаванда или чемерица, использовать их, чтобы отбить нюх у собак. Если нет, то просто бежать в лес. Если догонят - принимать бой.
6

DungeonMaster Магистр
06.01.2020 05:06
  =  
— Здравствуй, Николо.
Тихо сказал ангел. Старик вздрогнул, едва не повалив на стол свечу, которую подхватил в последнюю секунду.
— Князь...
Только и произнес. Потом вдруг опомнился, поднявшись со стула, так что висящий на груди большой золотой крест ударился о дубовый стол с глухим стуком.
— Поздравляю тебя с назначением. Патриарх Венеции... Твои предки гордятся тобой, Николо. И я горжусь. Я слышал твои племянники тоже хорошо устроились? Одному принадлежит половина кораблей в Средиземном море, другой — епископ Торчелло... И это я молчу о тех, что живут в Пизе. Ты ведь только что вернулся с освящения новой колокольни?
Гость не спешил садиться, а оттого и хозяину пришлось остаться стоять, опершись на руки.
— Благодарю Вас, Князь. Господь действительно милостив к нашему роду...
— Это я милостив к вашему роду.
Неожиданно резко одернул ангел, наконец, опускаясь в кресло.
— Конечно, Ваша светлость!
Поспешил согласиться старик
— И поверьте, мы благодарны, ценим Вашу милость и каждый день благодарим... Кхм... Но Вы изволили ошибиться. Я действительно был на освящении колокольни, но не в Пизе, где строительство затягивается — здание, видите ли, изволило покоситься и исправить это никак невозможно, а во Флоренции, где освятил основание будущего собора, посвященного Деве Марии. Я видел проект — мастер Джотто гений, уверяю Вас... Я в шутку спросил его, в чем суть его работы, и знаете, что он сделал? Нарисовал круг! Идеальный круг! От руки — мы измеряли! Без каких-либо измерений!
— Николо, вы не сможете захватить Лукку.
Патриарх постарался не выдать своих чувств, и всё же заметно побледнел.
— Откуда... Простите... К этому сложно привыкнуть. Я право в замешательстве...
— Хочешь преумножить, используй обе руки. Когда война начнется, Лукка окажется в отчаянии и возопит к тем, кто готов ее защитить. Ближе всего расположена Пиза. Так что если ты действительно освятил основание собора во Флоренции, самое время ехать святить кривую колокольню. Завтра как раз не будет дождя...
Старик чуть кивнул.
— Но ведь... Не только это?
— Не только.
Согласился ангел.
— Я нашел твоему внуку невесту.

Дверь противно скрипит, когда ты открываешь ее, прямиком в ночной мрак, что приходит с холодным ветром, с шумом дождя, с запахом влаги и собачьим лаем. Враг идёт по следу, не останавливается, не замечает ни бури в небесах, ни грязи под ногами. Для него существует лишь охота, и вы — дичь.
Сейчас нужно спешить, нужно бежать как можно быстрее. Бежать в лес, туда, где не пройдут лошади — ваши преследователи ведь наверняка тоже ехали верхом.
Жаль, пришлось бросить верных скакунов...
Вода бежит по лицу с мокрых волос словно слёзы.
Бежать, бежать!
— Педро, разбросай травы и сразу за нами.
Спокойно приказал дон Франсиско. Несмотря на то, что приказание вполне обычное и понятное — просто парню помоложе велено сделать дело и на молодых ногах догнать остальных, не уходило ощущение, что рыцарь попросту принёс простолюдина в жертву.
— Слава Вашим цветам, госпожа.
Попытался сгладить ситуацию твой наставник. Не получилось.
Нет времени.
Бежать!

Сначала лай приближается. То и дело тебе кажется, что вам настигнут. Но Бог на твоей стороне — ветер в спину. Да и травы наверное сработали. Может подождать Педро? Подождете, когда перестанете слышать лай. К счастью, он кажется удаляется. Вместо него новый запах. Дым?
Может показалось? Не могли ведь так жестоко заплатить добрые люди, принявшие странников за пару монет? Не могли?

Видение приходит внезапно. Обычно такого не было, сны оставались снами, но сейчас ты просто почувствовала, как рука опирается о древесный ствол, кренится вниз голова... Симптомы ведь были и раньше, как когда ты вдруг переставала слышать Лусию. Но ведь нужно бежать! Только не сейчас... Не сейчас...



На сей раз, ты заставила себя проснуться. Усилием воли разделила себя и Тересу. Она парила в воздухе, но ты лежишь на земле, во влажной грязи. Лусия склоняется над тобой, протягивает руку... И отскакивает с коротким вскриком! Вокруг тебя ползают скорпионы, один — в сантиметре от лица... Но страха нет. Должен быть, но его нет, совсем. Потому что скорпион не укусит тебя, не укусит никого, кто тебе дорог. Ты хочешь рассказать об этом подруге, но не успеваешь.

Сон еще не окончен.



Сон или явь? Слезы катятся по лицу и падают в грязь, смешиваясь с дождевой водой.



— Госпожа. Госпожа!
Вода больше не падает на тебя. Ты промокла до нитки, но капель нет, хотя кругом всё шумит.
Оглядываешься. Рядом только Лусия. Вы нашли убежище между корнями какого-то большого дерева.
— Вы потеряли сознание. Дон Франсиско пошел увести их со следа. Я оттащила вас сюда... Вы упали прямо на гнездо каких-то насекомых... Ох, госпожа, только чудом вас не покусали, пока я их давила... Вы родились под счастливой звездой, не иначе.
Ты точно знаешь под какой родилась звездой. И она совсем не счастливая.
Сколько времени потеряно? Нет сил встать. Нет сил куда-то идти. Хочется спать. Так хочется спать...



— Госпожа, пожалуйста, очнитесь, они совсем близко, госпожа...
Глупая Лусия. Ей следует бежать. Глупая, верная Лусия. Она любит тебя. Не так как Тереса любила Мерседес. Не так как Мерседес... Зато любит по настоящему.



Тебя разбудил свист, за которым последовал хруст веток. Из под корней ты видищь Лусию, замершую на поляне, словно хочет, чтобы ее заметили. Видишь мужские фигуры, выбирающиеся из зарослей. Дождь кончился так что охотники смогли зажечь факелы, а ты — разглядеть их.
Четверо. Все бискайцы, люди соблазнителя Антонио. Обошли бы дерево, и ты как на ладони, а так... Глупая, глупая кривая Лусия. Зачем жертвовать собой ради тебя? Ради проклятой?
Один, видимо главный, свистнул еще раз.
— Смотрите что я нашел!
Остальные расхохотались.
— Отличное завершение дерьмовой ночки.
Лусия стоит не двигаясь. Дрожит, но не двигается с места.
— Нас тут один ублюдок послал в дождь искать одну девчонку, а с ней кривую служаночку, очень на тебя похожую, конюха и предателя. Да ты не бойся, бабонька. Тебя не порежем. Хотя...

"У тебя есть сила спасти ее" — Сказал кролик Тересе.
Вот только где эта сила?



Выбор
— Позволить неизбежному случиться. Одна ты с четверыми не справишься, а они всё равно Лусию не убьют. Пусть развлекаются, а ты улизнешь под шумок.
— Попытаться спасти Лусию. Есть риск умереть. Есть риск оказаться рядом с ней.
Отредактировано 06.01.2020 в 05:19
7

Когда весь привычный мир катится в Бездну, главное – не паниковать. Испытания – это как фехтование с сильным противником: надо быть четкой, расчетливой, и не паниковать. Скупость в битве – не порок, но вовсе добродетель: удары должны быть аккуратными, экономными и выверенными. Как говорил Энрике, один из еще дедовских хинетов, бить надо один раз, но так, чтобы негодяй потом вовсе не встал.
И не след забывать, что копьем в руке может стать что угодно и кто угодно. Перед Господом все люди равны, но кого-то Вседержитель, одарив благородной кровью, предназначил для более серьезных деяний, а кому-то дал зарок о том, что их честь называется верностью и послушанием. И это справедливо: с тех, кому доверено боле прочих, и спрос велик.
Педро исполнил свой долг, зная, на что идет, да и заранее хоронить его было бы глупо: парень от ловкий и хваткий. Но отчего-то осознание верности поступка не помогало: на душе было скверно и мерзко. Хоть не она отдала этот приказ, хоть конюший и мог уйти, а все равно было паршивое ощущение, что она сама, своими руками сделала Лусию вдовой. И испуганные взгляды дуэньи за спину, туда, где остался ее муж, только усугубляли это чувство.

Если бы только можно было догадаться, если бы она могла предвидеть! Все было бы по-другому: Педро ехал бы рядом, не ощущался бы запах дыма, а Скорпион не терзала бы себя дурными мыслями. Но прав, тысячу раз прав мудрый Экклезиаст, и слова его дóлжно помнить вовек.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом:
время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное;
время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;
время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать;
время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий;
время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать;
время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить;
время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

Негоже сейчас мыслить о том, что было. Нынче время бежать и спасать тех, кто доверился ей. За свой выбор, благой ли, дурной ли, Рамона ответит перед Создателем, но сейчас она приложит все силы, чтобы спасся хоть кто-то. Надо разобраться, где они, определить направление, выяснить у дона Франсиско, кто из друзей деда или сторонников короля ближе. Надо… Вот только то, что за гранью, на сей раз приходит неспросясь, не скозь пелену сна, но упав внезапно, словно лавина в горах на неосторожного путника. И так же, как от камнепада, от видений не спастись.



Но все-таки тайные знаки, хоть и бесценны своей скрытой сутью, не смогут помочь здесь и сейчас. Рамона-во-сне расправила крылья, взлетая все выше и выше, пока наконец, не вырвалась, пробив пучину видений и вынырнув из омута мистических ощущений на поверхность.
Распахнув глаза, тяжело дышащая девочка испуганно огляделась: где она, что было, пока она смотрела в бездну, а бездна смотрела в нее? От вскрика Лусии девочка резко дернулась и тут же почувствовала, как что-то хрустнуло под рукой. Скорпионы! Но… как? Откуда им взяться в Кастилии, тем паче в таких количествах? Да, эти твари не опасны и, само собой, не укусят одну из них, но что же они тут делают? Или, вернее, что означают? Но не успела она ни подняться, ни произнести хоть слово, как видения нахлынули новой волной, затопив Рамону с головой.



…Рамона балансирует меж сном и явью. Кто она? Рамона? Тереса? Обе сразу? Или кто-то третья, что смотрит за чужими жизнями? Чей-то голос клином входит в сознание, мешает, отвлекает. Язык тяжелый, неповоротливый, попытка ответить требует значительных усилий. Распахнуть веки кажется задачей не легче, чем поднять над головой рыцаря в полных доспехах и его коня.
- Лу… Лусия? Что с нами происходит? Звезда? Это око – и оно смотрит на нас. Дурной взгляд. А мы с тобой проклятые, помнишь? Мы…
И вновь не различить где сон, а где явь, снова, крутятся, всплывают картины чужих дней. Или реальность – там, а видение тут?



И снова лопнул пузырь видений-сновидений, являя собой до ужаса реальную картину. Такого простого, обыденного и вместе с тем отвратительного зла не представить в самом худшем кошмаре: и от этого становилось еще страшнее.
Лусия, верная моя дурочка, что же ты делаешь? Пожертвовал собой Педро, пытаясь сбить псов со следа, увел за собой загонщиков Франсиско, а теперь ты защищаешь меня от негодяев. Почему те, кто любят меня, не думают о себе? Почему все, кто дороги мне, обречены. Почему они все должны умирать и страдать за меня: глупую, нечистую, проклятую?

Насильники… Твари, позорящие род мужской. Наверное, это хорошо, что у бедняжки есть муж: Педро наверняка поймет и простит. Куда хуже, если бы ублюдки взяли ее девство. Как же они могут так поступать! Какие же они уродливые!
Сжав кинжал – свое единственное оружие, Рамона с омерзением смотрела на то, как три здоровых лба повалили истошно верещащую Лусию на землю и, хохоча, задрали ей на голову грязный, перепачканный в земле подол. Двое схватили несчастную за руки, а невысокий усач, бывший у них, видимо, заводилой, устроился сверху. Последний бискайец, поставленный охранять происходящее непотребство, все больше предпочитал смотреть на действо, чем наблюдать за лесом.
Отблески факела в руках любопытного караульщика ярко освещали то белые ляжки Лусии, то мощно двигающуюся спину, то ухмыляющиеся морды – а лицами их назвать было нельзя – подельников насильника, отпускающих скабрезные шуточки и ругающихся так, что Рамона и половины слов не узнавала.
И насколько красиво было то, что представало в видениях, настолько же отвратительно было то, что видела девочка сейчас. Видимо, не зря ворчала одна из служанок, Эли, что все мужчины – грязные животные – по крайней мере, так она говорила, когда выходила из караулки. Правда ее тон и лицо словам не соответствовали, но не могла же она врать?
Было мерзко, было противно. Но Скорпион не отводила глаз, буквально впитывая в себя всю ненависть и злобу. Бешенной фурией она глядела на насильника, представляя, как вгонит ему клинок в короткую грязную шею. И как крики несчастной и тяжелое дыхание мужчины резали слух, также отчетливы были и паршивые запахи: едкого пота и солоноватой крови, страха и боли. А надо всем довлел неистребимый, мерзкий аромат чеснока.
Демон предлагал Тересе силу? Ну а Рамоне заемной силы не надо: вера и презрение, страх и ненависть, близящееся отчаяние и презрение к этим шавкам станут ее оружием. Но она не кинется на них, понадеявшись только на милость Божью, нет. В ней течет галисийская кровь, о которой говорят, что она холодна, как вода Бискайского залива! Она выждет момент – и тогда ударит!
Вот удовлетворенно вскрикнул насильник, с наслаждением выругавшись. Сполз с взахлеб плачущей Лусии. Его приятель, дыша как бык на пастбище, тут же занял место лидера. Вой дуэньи усилился. Взгромоздившийся мужик, не прерывая процесса, несколько раз наотмашь ударил ее по лицу:
- Молчи, сука! Хули, придержи лапы этой мрази! Вертится, словно уж между полжопками заполз!
Хулио, тот самый караульщик с факелом, по виду – совсем молодой парень с простоватым рябым лицом, повернулся к усевшемуся на землю главному и, получив согласный кивок, вручил тому факел и ринулся на помощь бородатому говоруну. Даже завязки на штанах развязал, чтобы потом время не терять.
Увлеченные насилием, мужчины не смотрели по сторонам. Вот он, момент для атаки! Подкрасться со спины к усатому и ударить его широким кинжалом – как учили, под основание черепа. Постараться успеть перехватить факел. Если не заметят – выхватить из ножен покойника меч. А там уж постараться ткнуть факелом сначала в морду длинного и шепелявого, а затем подпалить задницу насильнику. На время это их выведет из строя, и можно будет рубануть этого Хулио. Ну а после всего этого еще можно будет покричать, что она – Скорпион, проклятая, и тот, кто причинит ей вред, сам будет поражен проклятие гораздо более горшим.
Ну а там дальше на все воля Господа. Провидение не оставит двух несчастных дев на потребу озверевшим тварям в человеческом обличье. И Скорпион, хотя раньше никого не убивала, сейчас была готова без размышлений пролить кровь: ибо она защищает ту, что доверилась ей. Ибо она делает правое дело.
Дилемма:
Попытаться спасти Лусию, как описано в последних двух абзацах.
8

DungeonMaster Магистр
11.01.2020 01:03
  =  
Когда-то дон Франсиско учил тебя: "Если врагов больше двух то в бегстве нет позора"
Разумеется, он имел в виду тебя взрослую, уже умеющую всё, крепкую, сильную... Сейчас же, при всём твоем выдающемся уме, ты была тринадцатилетней девочкой. Тебе противостояли конечно не профессиональные солдаты, а загонщики и ловчие бискайцы Антонио, но в твоем конкретном случае это не сильно облегчало дело...
Мадрид и его окрестности сами по себе представляли собой достаточно непримечательную местность, знаменитую ровно двумя вещами — садами из земляничных деревьев (росла на них конечно не земляника, а земляничник — плод-медонос из которого делают горьковатую настойку, считающуюся целебной) и медвежьей охотой, лучшей во всей Иберии. Отсюда и такой большой штат охотников в замке, сумевших в считанные часы организовать облаву, отсюда же их выучка в чтении следов. Эти ребята действительно не привыкли сражаться с людьми, изысканные фехтовальные приемы были совсем не для них. Зато они большую часть сознательной жизни охотились не на птичек, лисиц или даже кабанов — а на медведей, зверей куда опаснее тринадцатилетней девочки, даже если она Скорпион...
Лусия кричит.
Нет, ты не могла поступить иначе.
И ведь у тебя был план! Хороший, лучший в данной ситуации, план! Скорпион выжидает, тихо подкрадывается и жалит. Кто обратит внимание на шорох листьев после дождя, когда с деревьев падают капли? Кто будет смотреть по сторонам, когда перед тобой женские бедра, так забавно ерзающие по мутной грязи, в тщетных попытках вывернуться из железной хватки охотников?
Ты всё сделала правильно.
Не твоя вина, что порой и этого мало.
Не твоя вина...

Когда ты крадешься, сердце стучит так громко, что кажется если бы не крики Лусии, охотники услышали бы его. Ветка треснула под ногой, в темноте ты не увидела ее... Нет, нет! Обернутся? Пронесло. Пронесло ли? Ведь в каждую секунду, что ты замираешь, дрожа всем телом (если поймают, ты окажешься рядом с Люсией...) служанка и подруга кричит. Они не нежны с ней, ее жалкие попытки сопротивляться только прибавляют им азарта...
Шаг. Еще шаг. Они ведь не видят? Или притворяются, ждут, пока добыча сама влезет в пасть?
"Глядите-ка парни, а вот и десерт!" — Слышатся в ушах никогда не прозвучавшие в реальности слова.
Начинают стучать зубы. И почему таким шумным сделалось дыхание? Тело предает тебя. Тише, тише! Пожалуйста...

Вот уже стоящий к тебе спиной главный совсем близко. Только бы не оглянулся... Только бы не оглянулся... По ладони, сжимающей рукоять ножа бежит пот.
А потом ты бьешь.
Четыре взгляда сразу же обращаются на тебя.
Никогда раньше тебе не случалось вонзать клинок в кого-то живого. Много раз ты протыкала мечом или ножом соломенное чучело, слушала рассказы, читала книги... Но вживую все оказалось совсем иначе. Думаешь, человек, которого пырнули ножом, пусть даже в основание черепа, сразу падает и умирает? Думаешь если он не может кричать, потому что горло заливает собственная кровь, от него не будет шума?
Ты никогда не забудешь этот звук. Хлюпающий, шипящий. Мужчина дернулся куда-то в сторону, еще живой, невольно отталкивая тебя всем своим весом. Нож вырвался из руки, оставшись в ране, глубоко вошел, по рукоять... Ты падаешь. Падает на влажную землю факел.
— Нет! Нет!
Кричит Лусия. Ведь остальные трое уже не смотрят на нее. Ты убила одного из них.
На секунду они замирают, этой секунды хватает тебе чтобы схватить факел — ведь у тебя были годы тренировок...
— Пабло...
Тихо произносит Хулио даже не успев надеть штаны. Молодой он еще, Хулио. Остальные рефлексиями не страдают. Когда медведь выскакивает из кустов и лапой вспарывает живот одному, остальные не стоят столбами. Они убивают поганого зверя.
Тебя взяли в клещи. Тот, что был с топором дождался, когда ты отмахнешься от его товарища, притворившегося, будто наступает, а сам резко сократил дистанцию и ударил топорищем в висок.
— Не трогайте ее!
Кричит Лусия.
Оказывается вырубить человека тоже непросто, даже девочку. Ты даже сумела обжечь ему плечо факелом, прежде чем второй удар снова отправил тебя на землю. Во рту появилось соленое ощущение, перед глазами все плыло, а чья-то рука уже ухватила тебя за волосы и резко дернула, так что из глаз полились слёзы...
Тяжелый ботинок выбил воздух из груди, наполнил внутренности болью.
Пинок за пинком.
Боль — единственная реальность.
Когда мир соединился воедино перед тобой была глубокая, мутная лужа. Совсем как перед Тересой... И она приближалась. Вскоре она окружила всё вокруг лица, холодная, мутная вода...
— Не убивай ее! Это дочка маркиза!
Донесся откуда-то с того света голос Хулио.
И тебя не убили, избитую, захлебывающуюся, дрожащую от боли, выдернули в шаге от того света.
Вместо этого на тебе порвали одежду и бросили на живот, прямо напротив Лусии. Милая Лусия, почему она уже не говорит ничего? Почему молчит?
— Она бросилась на меня!
Оправдывается Хулио, в руках у него окровавленный нож.
— Мне пришлось!
— Завались. Всем насрать на служанку.
Поправляет второй.
А тот, что был с топором, заводит руки тебе за спину, тянет на себя, зажав тело ногой, словно ты на дыбе.
— Мелкая тварь. Ты убила Пабло. Знаешь что у него трое детей? Давайте сюда веревку, ребята. Сейчас скрутим ее и отведем к сеньору Антонио...

Тебя не убивают. Не насилуют. Это уже хорошо. Но вот как с тобой обойдется Антонио? Почему взял с собой только своих людей если желал просто вернуть домой? У тебя была готова история о проклятии, но едва ты попыталась что-то сказать, тебя снова ткнули лицом во влажную грязь. Ты убила их друга. Больше всего на свете они хотят убить тебя, возможно, сперва трахнув — больно хороша. Но Антонио они боятся больше.
Поэтому накидывают мешок на голову, затягивая вокруг него ту же петлю что уже обвивает руки. Затягивают веревку, после чего поднимают на ноги и гонят тычками, словно скот, пиная, когда ты падаешь, споткнувшись об очередную ветку...
Где видения сейчас? Почему не приходят? Почему призраки прошлого оставили тебя во власть демонов настоящего, демонов в человеческом облике?
Не хватает воздуха.
Тебя гонят долго. Очень долго. Кажется всё твоё тело обратилось в один большой синяк.
А Лусия так и лежит там, непогребенная.

Сколько времени прошло? Где ты? Куда тебя ведут?
Наконец, под ногами гладкий деревянный пол. Слышишь голоса
— Вот сеньор Антонио. Нашли девчонку. Пабло убила ножом. Хулио сказал это она.
Это тот, что с топором. Но знаком тебе и второй голос. Антонио, соблазнитель Антонио...
— А почему одежда рваная? Ты изнасиловал ее, Луис?
— Я бы не посмел, сеньор Антонио! Просто больно вертелась, тварь. Пабло убила, мне плечо обожгла...
— Смотри у меня, Луис. Пошли вон.
Скрипит веревка. Чувствуешь как твои руки намертво связываются с чем-то твердым. Потом с головы наконец-то снимают мешок.

Ты снова в доме, в доме приютивших тебя крестьян, руки связаны за спиной и привязаны к тяжелому деревянному столу. А напротив тебя — соблазнитель Антонио, бискаец, отобравший у тебя мать. И его взгляд тебе совсем не нравится.
— Знатно они тебя отделали. Но это справедливо, ты заставила нас побегать. Пить хочешь?
Откуда-то снизу, из погреба, донесся крик. Ты знаешь этот голос... Педро. Хотя бы он еще жив.
Хотя бы он...
Оглядываешься вокруг. Тело хозяина даже не потрудились убрать, повсюду разбросаны лоскуты одежды его жены. Лучше не смотри на себя, Рамона. Тебя прогнали через лес. Конечно, ты вся в грязи, одежда порвана, так что одна грудь выглядывает из под ткани, щека распухла, а один глаз не получается открыть до конца. Живот болит страшно.
— Твоя мать волнуется. Она скоро будет здесь вместе с твоим братом. Ты же не думала что они откажутся от поисков сумасшедшей дочурки, которая машет мечом и стегает себя плетью? Ну а мы люди маленькие, наше дело найти тебя...
Что-то есть в его голосе. Что-то злое. По настоящему злое, не мелкое и мелочное, как у насильников, мало отличающихся от животных. Нет, соблазнитель Антонио не дурак. И это хуже всего...
— Что, так ничего и не скажешь своему будущему мужу?

Убила одного, обожгла плечо второму, но для тринадцатилетней девочки это оказался предел.
9

Шаг. Еще шаг. Хруст ветки под ногой. Девочка дернулась, как от первого удара бича. Замерла, с тревогой глядя вперед. Услышали? Нет, кажется, нет. Снова шаг. Что это так стучит? Так громко: почему они не слышат? Но нет, это не шум, это кровь стучит в висках. Страшно ли тебе, Рамона де ла Ригера и Лопес де Айяла? Признайся сама себе – до одури, до дрожи в коленках страшно. Но – Deus vult!
Рукоять кинжала скользит в ладони, словно рыба, так и норовя вывернуться. Христос принес вино, хлеб и рыбу, а что несет она? Коли кинжал в ладонях есть рыба, так кровь подлеца станет вином, а плоть его – хлебом. Стало быть, hoc est corpus meum, et, hic est calix sanguinis mei.
Вот только может ли зло стать благом, и в какой момент это происходит? С одной стороны, кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую, а с другой - блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень.

То, что она делает, есть добро в его наивысшем проявлении. Удар выходит отменных – синьор Франсиско гордился бы ученицей. Та искра жизни, что заложена была Господом в это несчастное тело, моргнула и… погасла. Запах пота и чеснока, прежде, казалось, захвативший все мирозданье, отступил, сменившись тяжелым запахом бьющей из раны горячей крови.
Первый раз в жизни Скорпион ужалила. И как же это оказалось мерзко, как же это оказалось ужасно! Тот страх, что чувствовала она раньше – ничто по сравнению с тем, что предстало ее взору сейчас. Звук – клокочащий, булькающий, режет по душе острее ножа. Бьет кровь, пачкая выглядывающую из-под бригантины камизу в алый цвет. Еще не осознающий свою смерть, мужчина дернулся в бог бегущим от гончих зайцем, а его убийца инстинктивно дернулась в другую сторону. Остался в ране нож, упал на землю факел, на который она так рассчитывала.

А когда обагрившая руки кровью подняла перепуганные, ставшие огромными глаза, три пары чужих взоров скрестились с ее взглядом: и словно волна чужой ненависти затопила беглянку. От этих взглядов Рамона дернулась, как от удара – столь сильна была злоба мужчин, потерявших одного из своих.
Но хоть не отступает страх, надо сражаться. Надо спасать Лусию: никак нельзя оставить ее дальше на поругание. Факел – слабая замена оставшемуся в глубокой ране клинку, но это хоть что-то, всяко лучшее, чем голые руки. Пускай этот бой проигран: внезапный налет не удался, а с тремя ей одной не совладать, пускай это последние минуты, когда она жива и дышит, но никто не посмеет сказать, что Рамона оставила в беде доверившуюся ей. Есть время жить и время умирать, и сейчас пришло время смерти. Но став на этот путь, она постарается хоть как-то отомстить за дуэнью и, быть может, если на то будет милость Создателя, даст ей время бежать.
Они приближаются, и девочка шепчет:
- И послал тебя Господь в путь, сказав: иди, и предай заклятию нечестивых амаликитян, и воюй против них, доколе не уничтожишь их.

Первый бой… Сколько сложено баллад о первых сражениях, о подвигах и славе! Широкие ряды двух армий, славный цвет рыцарства схватывается на поле боя, пытаясь превзойти друг друга в чести и мастерстве, помогают господам оруженосцы, ложатся под ударами меча кнехты, закрывающие дорогу к злому королю… Принимает шпоры юный мальчик, завоевавший славу… Как красиво поется: и принял он удар на щит, и высекли искры встретившиеся клинки, и долго кружили они, и не мог один одолеть другого, пока наконец удар белого не пробил темное сердце черного рыцаря!
Ее первый бой оказался не таким, совсем не таким. Положа руку на сердце, она бы и не смогла его до конца вспомнить. В памяти осталась только боль от удара, да стремительно завертевшаяся земля, резко подпрыгнувшая и ударившая ее по лицу. Помнила она, как барахталась в грязи, пытаясь подняться. Грязь была везде: сверху, снизу, на ней самой.

Вокруг была одна мокрая грязь, словно бы почва пыталась расступиться и затянуть в себя ту, что пролила кровь человеческую, ту, кто взяла на себя Господне право решать, кому жить, а кому умереть. Но потом пришла Боль. Что значили удары плети по сравнению с тем, что произошло потом? Они были практически лаской – а еще они не несли с собой отвратительного унижения и чувства полной беспомощности. Попытки дернуться, вырваться бесполезны: хватка у того, кто ныне карает ее, железная, да и сама она слабее новорожденного котенка.
Слезы, злые, беспомощные слезы текут по лицу. Даже е столько от боли, сколько от осознания того, сколь она оказалась бесполезна, от того, что погубила тех, кто поверил и последовал за ней. Удар, еще удар, от которых волны страдания захлестывают все тело. Звуки вокруг сливаются в один неразличимый гул, почти ничего не видят за пеленой слез глаза. Вода подступает к горлу, словно пытаясь поглотить ее – но отступает, не желая принять нечистую. И вправду, она Проклятая, и ей не умереть от воды. Собаке – собачья смерть.

Земля снова крутится, танцует вокруг, сменяясь то кроной деревьев, то затянутыми тучами небесами – а потом следует новый удар, выбивающий из легких остатки воздуха. Сквозь боль девочка видит распростертую на земле Лусию и ее убийцу, но уже ничего не чувствует: есть только боль и смерть, которая скоро придет и избавит от страданий. Осталось еще чуть-чуть, и все закончится. Скорпиона осудят по делам ее, но даже Ад вряд ли будет хуже, чем то, что происходит сейчас.
И окровавленные губы неожиданно громко и непривычно-хрипло шепчут:
- И пройду я долиной смертной тени, но не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня.

И мирозданье закрывает тьма, почему-то пахнущая прелым овсом. Стянуты руки вместе, так что не совершишь крестного знамения. Рывки и удары поднимают, заставляют идти, чувствуя, как ноги ранит что-то острое. Это тот свет, или еще этот? Возможно ли, что се есть Преисподняя, и тому, кто не узрел света Божия в себе на земле, в посмертии суждено вечно брести в слепую – как и в жизни без Него; ощущать скованные длани, так и не сотворившие ничего богоугодного; чувствовать рывки и удары – как те, под которыми она склонилась и сломалась.
Грешна ли она? Сейчас можно быть честной с самой собой – нет. Она истязала свою плоть, возносила молитвы, не творила зла. Она восстала против тех, кто поднял меч на законного помазанника божия – а значит, и на Него самого. Она убила прелюбодея и негодяя, не имея возможности отвратить его ото зла иначе, чем прервав его деяния. Ведь сказано в Писании: ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей.
А значит, она все делала правильно. Правильно – но недостаточно. Проклятие так просто не осилить, с такой легкостью не преодолеть. Она должна была найти Истинную Любовь – за себя и за несчастную Тересу, и через то спастись. Но она не успела. Как и почему, уже не важно. Имеет смысл лишь то, что она оступилась, а тому, кто не шел к Богу весь путь с гордо поднятой головой, полагается кара. И она ее заслужила.

Но все проходит, прошло и это. Голоса говорят ясно, и это не демоны Ада, но ее захватчики. Мучение после смерти оказалось всего лишь жизнью: а значит, рано ей было умирать: Господь Вседержитель еще имел виды на Маленького Скорпиона. А коли ее жизненная страда не закончена, то не след предаваться греху уныния. Ей дали второй шанс спастись – смерть тех, кто положил жизни на алтарь свободы маленькой Рамоны, не должна быть напрасной.
Окружавшая тьма проскребла по лицу и исчезла, и в глаза ударил яркий свет. Девочка попыталась закрыть глаза руками, но они оказались скованы – не узами дурных решений, но обычными, но от этого не менее надежными человеческими путами. Вглядываясь в темное пятно перед собой, пытаясь различить за гулом слова, пока не поняла, что перед ней стоит архипредатель Антонио.
Кто говорил, что Ад может быть только в Преисподней? Вот он, Ад: боль, мертвец неподалеку, смрадный запах, чьи-то полные мучения крики внизу, стянутые до рези запястья и человек, творящий то, что и демонам не привидится. Все-таки убийство, что бы не говорили святые отцы, не всегда грех. От смерти такого негодяя возрадуются все добрые христиане, ибо он позорит и свой титул, и весь народ бискайский. И, в отличие от его верных псов, Сатана наделил его поистине дьявольским разумом, что делает его стократ опаснее. Он куда хуже мавров: те хотя бы в открытую хулят Христа и честно воюют, а этот, этот… Рядится в одежды доброго католика, а сам хуже язычника.
И эти его слова… Рамона даже не поняла сначала, а осознав – побледнела. Этот… Иуда хочет ее взять насильно в жены? Да лучше смерть на кресте, лучше быть затравленной псами, быть убитой как Лусия злодеями, чем такой кошмар!
Скорпион от этих слов скривилась, словно хлебнув уксуса. Может, она сможет вызвать в нем ненависть, и он убьет ее? Или запрет, и она сможет сбежать? Или славный дон Франсиско придет, раскидает этих уродов, словно медведь собак, и спасет ее? Может. Но пока что она остается один на один с пособником Антихриста, желающим заполучить ее тело.
Эти слова нельзя оставить без ответа, нет. Только не сейчас, только не после того, что произошло. В голосе, в глазах Рамоны нет сил ни для пылающей ненависти, ни для яркой злобы. Но нет места и отчаянию – только слабая строгость:
- Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе.
10

DungeonMaster Магистр
14.01.2020 19:53
  =  
— Полностью с тобой согласен.
Усмехнулся бискаец, он как раз поливал взятое у мертвеца полотенце водой из скромного глиняного кувшина, причем делал это с такой легкостью в движениях и голосе, словно находился в собственном доме, а вовсе не среди мертвецов, им убитых...
Затем подошел к тебе и не слишком-то ласково провел несколько раз полотенцем по лицу, собирая с него засохшую грязь, кровь, слёзы. В иной ситуации и от другого человека подобный жест наверняка порадовал бы тебя, но здесь и сейчас даже это очищение приобрело некий зловещий окрас, так повар омывает купленное некогда на рынке мясо, прежде чем вонзить в него нож.
— Вот только это была ты сама. Я мог быть хозяином в замке твоего отца, а ты могла бы быть еще более жалкой чем ты есть, но стоило бы мне хотя бы прикоснуться к тебе — меня попросту разорвала бы челядь. Не говоря уже о том, чтобы сделать вот так...
Полотенце сместилось на грудь, вытирая ее, но даже сквозь ткань ты чувствуешь грубую мужскую руку. Он ведь не осмелится? Ведь не...
Отстраняется. Значит боится или... Смотрит? Это плохо. Очень плохо. Когда мужчина смотрит значит в мыслях уже прикоснулся.
— Или тем более вот так.
Пальцы ущипнули тебя за маленький бугорок на груди, один из первых знаков родящейся женственности. Было не то чтобы больно — после всего перенесенного от ловчих это уже и болью-то назвать нельзя. Но такого даже загнавшие тебя насильники никогда не рискнули бы сделать. Им за это отрезали бы все пальцы, предварительно сняв с каждого кожу, вырвали глаза, кастрировали и только потом даровали милосердную смерть. А этот мерзавец... Кто он вообще такой, что позволяет себе подобное? Или даже просто — Кто он такой?
"Сеньор Антонио" отменный охотник, считался лучшим ловчим твоего отца, он несомненно кабальеро, родом из Бискайи, но вот когда прибыл в замок, чем занимался до этого... Никого не волнуют маленькие люди прежде чем они начинают творить большое зло.
— А тут ты сама бежала из замка. Еще и конюшню подожгла.
Кажется, бискайца всерьез забавлял твой поступок, по крайней мере каждый раз, упоминая о нем, он начинал мелко трястись, сдерживая хохот.
— Я тут понимаешь два года договариваюсь с дворней, ищу предлоги, навожу мосты... А тут какая-то маленькая идиотка, которую никто не принимает всерьез, всё делает за меня! Нет же, я теперь тебе по гроб жизни обязан!
Тут он затих, прислушиваясь.
— Луис, маркиза приехала! Скажи людям приготовиться. А вот и мама...
Снова повернулся к тебе Антонио.
— Я оставлю тебя ненадолго.
Чутье у этого человека оказалось по настоящему звериным, лишь через минуту тебе удалось расслышать слабый стук копыт. В одном ты могла не сомневаться, когда Хуана Лопес де Айала увидит тебя в таком виде, когда узнает что с тобой сделали, ее любовник, пусть даже страстно желанный, позавидует мертвым. Так что осталось продержаться совсем немного. Совсем немного...

Тогда каждый миг тянулся как час, день, век, вечность...
Тогда ты увидела девушку, прекрасную как снег, лежащий на вершинах гор. Ее волосы были совершенно белыми, кожа бледной, а серебряные глаза напоминали... Антареса, появившегося в видении Тересы. У него были такие же глаза. Но девушка, кажется, не спешила предлагать тебе продать душу, тонкие пальцы ее перебирали струны арфы, извлекая из них чистую, спокойную мелодию.
— Тебя ждет величайшая в жизни боль. Я заберу ее.
Только и сказала она. И прибавила еще...
— Найди меня.

Видение растворяется. Тает, стоит открыться двери. Ты видишь мать. Видишь во дворе фигуру Фернандо. Вы могли быть не согласны друг с другом, и всё же они пришли за тобой. Пришли за тобой и увидев тебя ужаснулись не тому, какая ты, но совершенному с тобой...
— Что вы с ней сделали?!
Голос Хуаны Лопес де Айала гремел как никогда. Эта скромная, тихая женщина, была бискайкой не только по крови, бискайским был сам ее дух, гордый, несгибаемый и верный. Ты могла быть умалишенной, еретичкой, даже убийцей — но сомнений не было, так же как мать всегда простит тебя, они никогда не простит сделавших подобное с тобой.
Она бьет своего любовника. Не ладонью, по женски — кулаком, бьет со всей силы.
— Развязать ее, быстро!
Маркиза Лосойи никогда в жизни не слышала слова "нет". Не услышала его и на сей раз, ловчий Хулио уже поспешил к тебе, когда произошло нечто совершенно невероятное.
Антонио ударил в ответ.
Мать упала боком на стол.
— Взять.
Коротко приказал бискаец, и его послушали. Но был еще Фернандо, который ворвался с обнаженным кинжалом
— Предатель! Убить мерзавца Антонио, это приказ.
Но никто не шелохнулся. Не двинулся с места даже тогда, когда бискаец перехватил руку твоего брата и зарезал его собственным клинком. Мать кричит в руках ловчих.
А Антонио смеется.
— Наслушался я приказов. Много работы и никакого веселья, а, парни? Подержите-ка старую шлюху пока я займусь молодой.

Солнце всходит на востоке, кровью играет с небесным сводом и густыми, пенными облаками уходящей бури. Этой ночью ты испытала сильнейшую боль в жизни.
Сильнейшую боль, которой ты не помнишь. Чья-то заботливая рука лишила тебя этой памяти оставив лишь смутный образ.
Сад полный замерзших роз. Сребровласая дева.
Пробуждение.
Потом, когда твоя мать оказалась рядом с братом с перерезанным горлом, Антонио, надевая штаны, рассказал тебе всё. Мужчинам, как ты позднее узнаешь, всегда хочется поговорить после хорошей ночи. Их совершенно не волнует, что их не слушают.
Когда-то человек, которого ты однажды убьешь, был сыном козопаса, затем разбойником и, наконец, атаманом. Собственно, им он и остался, творя зло и насилие по всей Бискайе. Сожженые деревни, кровь, льющаяся реками, жестоко замученные селяне, под конец выдающие, где спрятали ценности. Но Антонио быстро осознал, что недостаточно просто уметь убивать, даже самого находчивого разбойника когда-нибудь поймают и повесят. А вместе с тем обнаружил, что невероятно хорош собой...
— У каждого рыцаря есть женушка, которая только и ждет, чтобы когда муженька нет, ее кто-нибудь научил быть женщиной. Прекрасного ловчего, который будет приносить ей из леса трофеи. Но обычно мне попадались жены кабальеро, когда я встретил маркизу — это был шанс! Больше никакого бегства от розыска. Антонио, маркиз Лосойи! Звучит, а?
Соблазнить донью Хуану было трудно. Но муж постоянно находился в отъезде или вовсе не уделял супруге внимания, так что однажды вода сточила камень. Потом в течение долгого времени, ловчий Антонио пользуясь созданной им себе отличной репутацией вводил людей из своей шайки в челядь, в основном в загонщики, подкупом или угрозами склонял на свою сторону сомневающихся.
— Но женщины переменчивы. Сегодня любит, завтра не любит, послезавтра сам черт не разберет. Нет, мне нужен был законный брак, а твоя мать для этого подходила мало. Но ты... Незамужняя умалишенная девица... Ты просто мечта! Оставалось только выманить твою мать и брата из замка, но они ни в какую не соглашались уходить из под защиты каменных стен и верных рыцарей... Пока ты не заставила их передумать. Все случившееся — твоя заслуга. И уж поверь, я буду награждать тебя за нее каждую ночь.
Восходит солнце. Кровь становится розами, а ловчие возвращаются с добычей, связанной девушкой на веревке, бросив тела без погребения. Где-то позади на такой же веревке тащат Педро, на которого у Антонио были планы.
Вы ехали по дороге, как победители.
Но вот солнце взошло, и вместе с золотом пришла надежда. Самонадеянность Антонио, избавившегося от всех врагов, его и погубила, когда вдали вдруг возникли вооруженные всадники. Один, два, десять...
Бой был коротким. Ловчие не слишком-то хорошо сражались, а их предводитель, грязно выругавшись, обрезал веревку, на которой вел тебя и пустил коня галопом прочь еще раньше, чем началась схватка.
Среди сражающихся ты различила знакомый силуэт сеньора Франсиско. Он всё-таки пришёл за тобой. Просто слишком поздно.
— Я постарался увести за собой погоню.
Рассказывал тебе старый рыцарь, когда тебя совсем развязали и посадили в седло,
— Убил нескольких. Их было слишком много, но мне повезло наткнуться на разъезд дона Габриэля Руиса.
Габриэль Руис... Это плохо. Очень плохо. Руис не лоялист. И не мятежник. В сущности всю войну он делал то же, что в мирное время — сидел в своём замке и занимался, говорят, черным колдовством.
— Хотя меня спасли, когда я попытался убедить их помочь мне или хотя бы отпустить, люди барона Руиса отказали мне, покуда я не предстану перед их господином. К счастью, сеньор проникся Вашей бедой, госпожа, и сразу же отправил большой отряд на дорогу, вернув мне оружие и подарив коня.
Добрый дон Франсиско. Даже когда конюху Педро перевязывали иссеченную спину, он не обратил внимания, что Лусии рядом с тобой нет. В отличие от самого любящего мужа, первый вопрос которого был о своей кривой, но любимой супруге
— Сеньора, простите мою наглость, но... Лусии ведь удалось спастись?
Вот что ему ответить...

Всадники, сопровождающие вас, передали тебе весьма учтивое, но не терпящее отказа приглашение барона. Что же это, спасение и конец всем бедам? Или новое насилие, скрытое за маской добродетели?
Антонио еще жив, где-то там. Человек, соблазнивший и убивший твою мать, на ее глазах зарезавший сына, а потом...
Впервые ты узнала как ценна от разбойника, не иронично ли? Незамужняя дочь маркиза, которой можно простить любые странности ради мечты о ее богатстве и знатности. Неужели такова твоя судьба. И если такова, не возжелает ли барон Габриэль Руис твоей руки и твоих губ?
Обязательно ли нужна веревка, чтобы держать тебя в плену?
Нет, с тобой учтивы, даже очень, обращаются исключительно согласно протоколу — "светлейшая сеньора де ла Регера". По прибытии в замок тебя отдали в руки камеристок из числа дочерей рыцарей дома, которые вымыли благородную гостью, переодели, привели местную знахарку, дабы та перевязала порезы и осмотрела ушибы, потом втерев в них какую-то мазь. После ртути, от которой все тело чесалось несколько дней, народная медицина оказалась даже гуманна. Но не была ли и эта забота лишь жестом Антонио, отершего тебе лицо и грудь, унизив даже самой чистотой?

Всё должен был решить обед.
Барон Руис знаменит своей замкнутостью, на грани ереси, он неизменно принимал пищу в одиночестве, но на сей раз возжелал твоей компании. Трапеза без свидетелей? И он неженат... Будь у тебя больше времени, может удалось бы что-то придумать, но имея всего пару часов отдыха в выделенных тебе покоях, когда даже в доступе в часовню было отказано под совершенно надуманным предлогом "ремонтных работ". На столе несколько мясных блюд с миндалем и овощами, вопреки рекомендации святого Доминика, как известно, советовавшего довольствоваться лишь одним мясом, не потребляя разное.
Когда ты впервые увидела барона, то в общей картине появился маленький луч надежды. Габриэль Руис оказался хромым, чтобы ходить ему требовалась палка.
По крайней мере если дойдет до дела, этого-то ты точно сможешь убить.
Да и вино у него судя по запаху отменное.
— Светлейшая сеньора, добро пожаловать в мою скромную обитель. Простите что не смог встретить Вас лично. Как видите я нездоров и хожу с большим трудом. Прошу, садитесь. Приступим к трапезе, Вы наверное голодны.
Не произнес молитву перед едой, как надлежит хозяину дома, сразу же приступив к мясу. Плохой, очень плохой знак. Колдун и чернокнижник...
Кстати, Сатана тоже как известно был хром.
— Простите если это не моё дело, но мои люди не каждый день выручают благородных особ, захваченных собственной челядью. Против Вашей почтенной матери, да будут дни ее долги, был поднят мятеж, и Вам пришлось спасать собственную жизнь?


Отредактировано 14.01.2020 в 21:05
11

От уверенности, сквозившей в голосе, в движениях Антонио, Рамона дернулась, попыталась отступить. Но проклятые путы не отпускали – она была полностью во власти мерзавца. Так что же делать? Принять с христианским смирением свою судьбу или противостоять ему, биться до конца?
Но стоило мужчине приблизиться и начать отирать ее лицо, как все мысли отступили, остался лишь все возрастающий страх. Она была беспомощна, беспомощна и слаба. Что бы сейчас ни было предпринято, он с легкостью совладает с ней, а это значит, что любое сопротивление бесполезно. Закрыв глаза и шепча молитву, девочка смирилась со своей судьбой.
Казалось бы, что может быть большее того, что с ней делали охотники? Разве что те жестокие пытки, которым мавры подвергают плененных христиан. Но все это померкло перед настоящим ударом: больнее кулаков и острее железа ударили слова. Слова о том, что в попытке спастись от бесчестного пути предательства она сама препоручила себя в руки злодея. Все ее планы оказались лишь невольной помощью негодяю, и за все произошедшее она теперь могла винить только себя.

“Я сильная, сильная, я справлюсь. Выжду и нанесу удар!”: убеждала Скорпион сама себя. “Я затаюсь в траве, пускай он думает, что сломал меня. Я не проявлю ни капли чувств, чтобы его порадовать!”. Но вновь реальность показала, что мысли и желания по сравнению с нею – ничто, а пределов человеческой низости нет.
Когда крепкие, привыкшие держать меч пальцы ущипнули ее, Рамона не смогла удержать благородно-каменную невозмутимость. Острые плечики вздрогнули, опустилась гордо поднятая голова и на потеху мерзавцу раздался громкий, надрывный всхлип. Кусая до боли губы, Скорпион пыталась удержать предательскую влагу и не унизить себя плачем, но ни душевных, ни физических сил не было. Вот скатилась одна слезинка, затем вторая, и вскоре девочка разразилась тихим плачем. Что значит боль телесная по сравнению с унижением? А то, что сделал этот чудовищный человек, иначе чем унижением назвать было нельзя. Грязь на теле стала ничем по сравнению с той неотмываемой грязью, что осталась после его прикосновения.
Какая же он тварь! И какая же она сама дура! Поверила в то, что маленькая девочка тринадцати лет от роду может оказаться умнее всех и спастись. Сама всех погубила, сама подставила под удар и оказалась в лапах отвратительного ублюдка, пятнающего ее тело своими руками. Стала слабой и беспомощной, дрожащей и плачущей. Ах, если бы дедушка отдал ее тогда в монастырь, то жила бы она сейчас доброй невестой христовой и не знала бы горестей, проводя бытие свое в молитвах да работе. А сейчас, сейчас…

Правда, есть шанс призвать того, кто делил некогда ее тело одновременно с душой. Но разве спасение тваной плоти стоит гибели души? А может, это Господь ниспослал ей страду, дабы она погла убедиться в крепости своей веры? Не предаст ли она, усомнившись, Бога? Нет, тысячу раз нет! Пускай катятся слезы, пускай руки прелюбодея (а согрешивший в мыслях своих с женщиной уже прелюбодей, а этот подлец не только лишь мыслил, но и позволил себе коснуться ее груди!) унижают ее, пускай клевреты негодяя убили несчастную Лусию – она не сдастся. Только не она: можно стерпеть все, что угодно, но не отступничество от Создателя. Она не призовет одну Тварь, чтобы одолеть другую. Чтобы вывести крыс из подпола, не сжигают весь дом. Чтобы расправиться с человеком, позабывшим о чести и достоинстве, не нужна помощь демона.

Как гром среди ясного неба пронеслось известие о том, что приехала мать. И вправду ведь, Антонио ее искал не сам, а по приказу мамы! Негодяй, одержимый своей идеей, забыл, что он не один и не сам по себе, захваченный темными страстями, позабыл о маркизе и продемонстрировал свою черную сущность! Синьора Хуана его за такое не простит: сейчас она арестует своего любовника и предаст его самой страшной смерти, и Рамона сама будет готова подбросить дров под костер, который разожгут под эти отвратительным созданием, лишь в насмешку считающимся человеком! А мама поймет, сколь грешна была она, предав супружеские обеты, и вместе с дочерью примет покаяние!
Ангел Надежды крылом своим словно бы стер слезы с лица Рамоны, и на лице уже было отчаявшейся девочки появилась легкая неуверенная улыбка. Вот только… почему Антонио не боится? Верит, что он для любовницы важнее дочери, и она ему ничего не сделает? Или… это засада? Нет, наверняка нет. Все не может быть так плохо. Он, скорее всего, просто опьянен возможностью больше не сдерживать свои порывы, и позабыл об угрозе. Дай-то Бог, чтоб так оно и было!

И тогда, когда появилась Надежда, снова пришло видение. Но не Тереса, погубившая свою душу из-за предательства близкой. Не ослепшая Мерседес, не увидевшая за заветами Господними их истинного значения. В белых одеждах, простоволосая, перед ней возникла Антареса. Она казалась настолько светлой, что аж дух захватывало. И еще музыка, тонкие, изящные пальцы, касающиеся струн плавно изогнутой арфы: краса горняя, краса непередаваемо-чистая, словно бы и вправду ангел Господень пришел к ней.
И речи девы-ангелицы были не искушением, не обещаньем силы или сладости греха. Они были спокойны и строги, но от того куда как более весомы. И пускай слова были страшны, Рамона склонилась перед гостьей из-за грани разума, первой, что заговорила с ней, и ответила со всем уважением и смирением:
- Я проклята, и приму ту боль, что мне причитается. Благодарю тебя, прекрасная дева, за готовность помочь, но я не хочу, чтобы белизна твоих одежд покрылась моей грязью. К тому же моя боль – только моя боль, я заслужила ее слабостью и глупостью, и она – достойное наказание за ошибки.
И только потом, подняв голову, Скорпион посмотрела собеседнице глаза в глаза, жестко отчеканив:
- Найду. Обязательно.

Кончился мираж, вернул девочку в реальность. Мать пришла спасти ее, она защищает своего глупого птенчика! Какая ирония, что Маленький Скорпион оказалась цыпленком! Во все глаза, затаив дыханье, Рамона глядела на спасительницу, слова которой звучали чище и приятней церковного хора. И когда она ударила негодяя, девочка мстительно улыбнулась.
Но… Что это!? Негодяй без чести и совести ударил в ответ, ударил женщину, ударил ту, с кем проводил ночи, ту, с чьей руки он кормился, в конце концов! Рамона не сдержала вскрика. Ворвался Фернандо, но предательство, видимо, уже глубоко пустило корни в душах тех, кто должен был служить. Никто не пришел на помощь. И несчастный брат умер от руки негодяя, настоящего дьявола в человечьем обличье.
Видя, как толчками била кровь из взрезанной шеи Фернандо, девочка рухнула на колени и закричала, мешая молитвы и ругательства. Вновь брызнули слезы из глаз, и день сменился чернейшей ночью, надежда сменилась отчаянием. Антареса хотела забрать боль, а она отказалась, и теперь поедает полной ложкой то варево, что сама заварила. Теперь на ее руках не только кровь Лусии, но и матери, и брата.

И когда Антонио, залитый кровью Фернандо, направился к ней, на ходу развязывая завязки на штанах, всегда почитавшая себя сильной Рамона упала в милосердный обморок. Но гнуснейшему из гнусных нужно было и ее тело, и ее разум. Пришедшая в себя Рамона сквозь слезы видела нагого мужчину, нависшего над ней подобно стенам Иерихонским, чувствовала ее грубые руки и понимала, что хотят эти горящие похотью и торжеством глаза. Он хотел сорвать ее цветок, сорвать и растоптать. Лишить ее девства и прежней жизни. Унизить так, как никто бы не смог.

…Сознание ли оказалось милосердным, или белоризная Антаресса презрела ее исполненные гордыни слова и пришла на помощь – неведомо. Остались лишь стыд и унижение, да глубокое непонимание. Непонимание, как это могло нравится маме, той же Лусии, да иным дворовым девкам. То, что она чувствовала в видениях Тересы, было любовью и высшим катарсисом блаженства, а то, что она ощутила в жизни, было исполнено боли и безысходности, слабости и муки. Да как вообще можно подумать о том, чтобы добровольно возлечь с мужчиной, если это столь мерзко!? Дам, где девушка дарит нежность, мужчина берет грубостью; там, где все покоряется ласке, мужчина самоуверенно ломает сопротивление; там, где от прикосновений хочется плакать от счастья, ощущается только боль.
А потом, словно бы желая унизить еще больше, Антонио говорил. Его самодовольная речь все текла и текла, а съежившаяся, сжавшаяся Рамона, прикрывающая наготу остатками одежд, все смотрела на тело матери. Оступившейся, но исправившейся попыткой спасти непутевую дочь. Матери униженной, отданной на потеху человеческому стаду. Матери мертвой, убитой пускай и руками мерзавцев, но на деле - самой Рамоной столь же верно, как если бы она своими руками вонзила ей клинок в сердце.
Слова Антонио не нашли никакого отклика в сердце девушки: только злобу и глухое раздражение, да желание когда-нибудь прикончить его. Одно во всем этом хоть капельку, да порадовало Скорпиона: ее насильник оказался неблагородных кровей, а значит, рыцарство еще не столь опустилось, чтобы творить подобное беззаконие.

И только потом, когда все, кроме караульного, уснули, Рамона нашла в себе силы подняться и, держась за угол стола, стать на колени. Покачивающаяся, с глазами, пересохшими от слез, они истово молилась – но тихо, чтобы не разбудить тварей, что помешают ей взывать к престолу Всевышнего. Молитвы ее были не о себе: она поминала погибших друзей и служанку, хозяев дома и даже свою первую жертву. Она просила Бога о милосердии, молила, чтобы он забрал их в райские кущи.
Она молилась и за тех, кто нынче, натешившись вволю, спал – кроме атамана, конечно. Пускай Спаситель будет добр к ним, заблудшим, и они прозреют, отставив в сторону свое небогоугодное ремесло, а оденутся в рубище, препоясаются вервием и пойдут нести слово Божие неверным, искупая грехи свои подвижничеством.
Просила она и за Тересу с Мерседес – как бы не окончился их путь, что бы с ними не случилось, они любили искренне. Так пусть же они окажутся вдвоем: в Аду ли, в Раю ли – все равно. Они будут рядом и померятся. Обязательно.
И когда закончились слова и силы Рамона, сколь далеко позволяли путы, дотянулась до тела мамы и уснула тяжелым сном без сновидений.

А утром, когда Скорпиона вели в замок словно зверя на аркане, пришло спасение. Дон Франсиско опоздал спасти всех, но не свою ученицу. Он поднял ее, грязную и пыльную, на седло и прижал к себе. Он, вырвавший ее из лап того, кто сулил участь хуже смерти, извинялся.
А девочка, обессилевшая и вновь рыдающая, тихим надтреснутым голосом ответила:
- Вы не виноваты, синьор. Во всем этом только моя вина, да того, кто сбежал от справедливой и заслуженной кары. И слава дону Руису, что он оказался настоящим рыцарем. А если он еще поможет нам вернуть Лосойю, то о его благородстве будут петь легенды…

Но больнее было разговаривать с Педро, смотрящим на нее с такой надеждой во взоре. Даже раны были ему нипочем – только та, кого он любил. И Рамона ответила, отведя взгляд и скрывая непрошенные слезы:
- Они… Они нас нашли. Ловчие. Нашли и убили Лусию. Я смогла в ответ прикончить только одного из них, прежде чем меня повалили и избили… Прости меня, Педро, если сможешь… Но все убийцы нашей Лусии сейчас лежат здесь, на этой земле. Она отомщена.
А еще она на небесах – я знаю это..

…Даже в замке колдуна сейчас было лучше, чем в руках у подлеца Антонио. Вот уж действительно, кто бы знал, кто бы ведал, что настанет такое время, когда в обители чернокнижника будет спокойнее, чем в руках у, казалось бы, христианина. Воистину неисповедимы пути Господни. Но кем бы ни был дон Руис, он спас Рамону – и она не собиралась отвечать на добро черной неблагодарностью.
Женщины из замка врачевали ее тело, а молитвы и плеть – душу. И пускай часовня была заперта, что само по себе было подозрительно, Скорпион знала, что вознести слова к престолу Всевышнего она может где угодно: Он милостив, Он услышит. Господь не оставил ее в беде тогда, не оставит и сейчас. А коли барон будет исподволь склонять ее отойти от Святой Матери нашей Католической Церкви, крепость веры позволит все преодолеть и не допустить грязи на душе такой же, как и на теле.

На обед Рамона прибыла как и подобает смиренной набожной девушке, одетая просто и строго. Подивившись нарушению заветов святого Доминика, он, впрочем, не стала попрекать гостеприимного хозяина ни за это, ни за отсутствие обеденной молитвы. Чтоже, если старший в доме не молится, Скорпиону оставалось только самой подняться и, молитвенно сложив руки, нараспев произнести:
- Benedic, Domine, nos et haec tua dona quae de tua largitate sumus sumpturi. Per Christum Dominum nostrum. Amen.
Mensae coelestis participes faciat nos, Rex aeternae gloriae. Amen.

И только потом, сев за стол и пригубив вина, она ответила:
- Благодарю Вас за спасение, синьор Габриэль. Я ваша должник за спасение жизни моего слуги моей. Если бы не Ваши люди, участь моя бы была хуже смерти. И извинений от Вас за невозможность лично спасти нас не надо: это Ваша заслуга и ничья иначе. Ваши люди – меч, зажатый в вашей руке, и направили его именно Вы. И да благословит Господь Вас и сии стены за неизбывное благородство и честь, достойную храбрейшего Роланда и славнейшего Эль Сида.
Рамона перекрестилась, покорно склонив голову, и продолжила:
- Увы, но один из наших слуг действительно воспользовался усобицами и некоторыми событиями в замке, и восстал, желая через меня самому стать маркизом Лосойи. Он проявил свою подлую натуру лишь после того, как я со свитой оставила замок, и мы, хотя и пытались спастись, не преуспели. Даже травы и дождь не смогли отбить нюх их псов, и меня поймали. Синьора маркиза, - Рамона отвела глаза, вновь наполнившиеся слезами, и крепко вцепилась в бокал, словно утопающий в соломинку, - и мой брат пали жертвой разбойника, сумевшего спастись бегством, а я… я сижу перед Вами, синьор. И что ныне творится в моем доме, не ведаю.
12

DungeonMaster Магистр
20.01.2020 01:47
  =  
Педро ничего не ответил. Кивнул только коротко. Но потом зачем-то ушел на конюшню. Может ему, всю жизнь работавшему конюхом было спокойнее рядом с лошадьми, а может просто требовалось тихое место, чтобы дать волю слезам. Говорят, когда один из сыновей Сократа погиб на войне, и философ оплакивал его, какой-то дурень спросил
— Сократ, почему ты плачешь? Ведь ты не можешь ничего изменить.
— Если бы я мог что-то изменить, я бы не плакал.
Ответил Сократ.
Боль от потери близкого человека нельзя пережить, всякое воспоминание о нем словно призывает к жизни пустоту на месте, которое некогда было занято. Вы никогда не ладили ни с матерью, ни с братом, ты даже не уверена, что знала их по настоящему, и всё же именно сейчас воспоминания оживают, как назло унося все старые обиды, оживляя то, что ты может и не помнила, но знала...
Ведь это брат учил тебя латыни, разъяснял некоторые места из Августина.
Это мать когда дедушка взял кинжал, как могла старалась защитить тебя, младенца, проклятого ребенка. А еще бывало она рассказывала тебе старые сказки своей родной земли. От нее ты впервые услышала про Роланда, только вот была это совсем другая история, чем та, которую знают франки.
Теперь их нет.
Да, они почти наверняка на Небесах. Но легче ли от этого Педро, потерявшему своб Лусию? Легче ли тебе знать, как последним, что в жизни увидела твоя мать, было окровавленное лоно ее дочери?
Когда ты вообще в последний раз говорила кому-то из них что любишь?
И говорила ли вообще когда-нибудь?
Или мама умерла, уверенная что ее ненавидит родная дочь?

"Почему меня никто не любит?"
Спросил один человек у Соломона.
"Полюби сам"
Ответил мудрый царь.

Колдун не возражал против того, чтобы ты молилась. Казалось, он даже не заметил этого, всецело поглощённый мясом и вином, причём ел до того тихо, что и при желании не удалось бы услышать как смыкаются и размыкаются челюсти. По лицу барона сложно было определить сколько ему лет, какую жизнь он вёл, прежде чем оказаться в добровольном заточении, вообще весь облик его словно кричал о неком контрасте, заключенном в этом человеке. От него пахло арабским маслом, как от некоторых женщин, лицо и руки были чистыми, борода ровной, без следов слюны или пятен от еды, но в то же время жидкие, постепенно выпадающие волосы, кажется, стригли небрежно, будто их обладатель, не доверяя никому, сам работал ножницами, притом не слишком умело.
Так сама палка его, сделанная, кажется, из простого дерева, венчалась рукоятью из слоновой кости.
— Вы мой должник...
Повторил тихо барон Руис, кажется, что-то в этих словах показалось ему забавным. Но едва скользнувшая по губам улыбка тотчас же пропала.
— Уверяю Вас, это совершенно излишне. Вы пережили страшное горе, которому я от всей души соболезную — не стоит отягощать свою душу еще и обязательствами перед человеком, которого видите впервые в жизни. Кто знает, может в иных обстоятельствах Вы бы даже не подали мне руки.
А вот теперь он улыбнулся. Широко. Не зло, даже без угрозы, а, что называется, сардонически. Габриэль Руис — сосед к которому не ездят в гости, которого не зовут на свадьбы или крестины, как-то твой отец говорил, что все окрестные бароны наверняка хотели бы вторгнуться в его земли, да опасались магической силы чернокнижника... Неудивительно что выражение признательности для него звучало немного не так, как следовало ожидать.
— Сейчас Вы мой гость. Я позабочусь, чтобы Вас отправили к отцу, как только буду убежден, что дорога для Вас безопасна, ведь если Вы нужны разбойнику, упомянутому вами, этот бандит может устроить засаду. Моя часовня к сожалению закрыта с тех пор как уехал священник, но в утешение могу предложить Вам доступ в библиотеку. Я слышал Вам по нраву книги.
Этот человек обладал уникальным свойством, он мог смотреть в сторону, в окно, в тарелку, в стену — и всё равно каждую секунду ты чувствовала пронзительный взгляд его янтарных глаз.
В жизни ты встречала нескольких уверенных в себе, сильных мужчин. Дон Хайме умел посмотреть на человека так, что тот кланялся и бежал исполнять указание. Сеньор Франсиско обладал редкой способностью не обнажая клинка дать понять, что с ним лучше не шутить. Не к ночи будь помянут, Антонио, смотрел так, словно его глаза обладали способностью забраться к тебе под сорочку, а если получится, то и пройтись меж внутренностей лезвием ножа.
Наконец, видение из сна, Зло именуемое Антаресом, заключало в глазах своих серебро зимы, глядя на тебя или Тересу, они видели солнце, заходящее где-то за горизонтом, игру света на стволах деревьев, круги, бегущие по воде озера от случайно упавшей с высокого камыша капли росы...
Барон Руис смотрит именно на тебя. Смотрит, будто знает всю жизнь, был рядом каждый миг, но при этом не выражает ни одобрения ни порицания. Так древний оракул сообщал Крезу: "Падет великое царство" — А уж Персия или Лидия, то пифии казалось совершенно безразлично.
И девичьи слёзы, что падают в чашу с вином, это в сущности лишь соленая вода.
— До меня доходили слухи и о другом. О том, что Вы прокляты. Я хотел бы поговорить с Вами об этом. Видите ли, долгое время я занимался тем, что помогал людям, подобным Вам, избавляться от их недугов.
И тут же оборвал было начавшийся рассказ, резко сменил тему.
— Надеюсь Вы не будете возражать если я попрошу Вашего слугу указать моим людям местонахождение тел. Светлейшая маркиза, и Ваш брат заслуживают надлежащего погребения и отпевания по всем канонам религии, а, к сожалению, на то, чтобы спросить одобрения Вашего отца у нас нет времени. Тела на жаре начинают разлагаться очень быстро. Но решать, конечно же, Вам.
Что не говори, вежливость и деликатность далеко не всегда одно и то же...
13

Грустным взором Рамона проводила спину сгорбившегося, словно бы постаревшего на несколько лет Педро. Кто сказал, что самое страшное – умереть? Лгали, бессердечно лгали: самое страшное – потерять дорогих и близких. Господь не сподобил Маленького Скорпиона на близкие отношения с родителями и братьями, не даровал ей святого таинства любви: но все равно после гибели матери и брата в душе поселилась пустота и чернота. А каково несчастному конюху, искренне любившему свою супругу? Раны на сердце его были не меньше, чем если бы в него вцепился зверь рукающий.
И не диво, ежели мысли его подобны Моисеевым: ”Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня; когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость пред очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего”. Но грешно разбрасываться даром Божьим, блаженной искрой жизни и разума, идти на грех смертоубийства, пускай и своего собственного. Ведь что это есть, как не отвержение милости Христовой? Не в наложении рук на себя надо искать спасение от боли, но в Господе: “Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко”.
Ежели и посылает Он нам испытания тяжкие, то лишь потому, что с достойных и спрос боле. “Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, говорит Господь, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду”. Но не доброе ли дело: помочь страждущему близкому своему? И Рамона, подъехав к одному из всадников, негромко попросила:
- Хоть и негоже спасенной просить многого у спасителей, но прошу вас, помогите. Мой слуга, - кивнула она в сторону удаляющегося Педро, - лишился сегодня возлюбленной супруги своей, и я опасаюсь, что он в томлении наложит на себя руки. Не могли бы вы попросить замковых слуг присмотреть за ним, дабы он в тоске не вверг себя в Геену Огненную?
Сама же девочка дала себе зарок помолиться и за упокой Лусии, дочери Исидро, и за вдовца ее Педро, ведь когда от сердца за близких своих «взывают, и Господь слышит, и от всех скорбей их избавляет их». И если на то будет воля Его, молитвой крепкой да бдительностью слуг обережет Рамона несчастного от греха.

Но кто помолится за нее саму? Кто поможет и поддержит советом? Никогда уже ей не примириться с матерью, никогда не сказать Фернандо, что без его поддержи она никогда бы не стала такой, как сейчас. Все прошло, все унеслось, словно восточным ветром. Почему мы понимаем, что кого-то любим, только после того, как потеряем их? Почему мы таим сердце ское крепко запертым в клети ребер, не открывая его никому?
А ведь можно было все изменить. Можно было поступить по-другому. Не бежать трусливо от предательства малого, чтобы наткнуться на еще большее, но искоренить его. Ведь она могла бы, наверняка могла отвратить мать от пути мятежников! Что стоило думать не о себе, а о доме? Собрать высказывания из Писания, проштудировать труды отцов церкви и ученых мужей, собрать эти цитаты воедно и убедить маму поддержать Его Величество, на стороне коего тем паче выступил и ее супруг. Это было бы благом, заботой о спасении не только собственной души, но и душ близких. А она этого не сделала, даже не подумала о подобном пути. Не слепота ли это сердца ее? И если да, то чем она лучше тех, коих в грехе гордыни так бзапелляционно осуждала?
Вот только… Поверила бы ей маркиза? Повеила бы, как назвал ее Антонио, умалишенной, маленькой идиотке? Ведь сколь бы не был мерзок насильник и как бы он не подлежал тысяче казней, он был не глуп, а когда говорил – не имел причин врать. То есть… Ублюдок просто озвучил то, кем она казалась со стороны? То есть, это правда? Если да, то какого доверия она могла ожидать даже от собственной матери? Любви, неизбывной материнской любви – да, но веры в материях чуть более тонких и мирских – вряд ли.
Господь мой Спаситель милостивый, как же все тяжко, как же все сложно! Как непросто понять, какая ты на самом деле! Сколь нелегко увидеть истинные, глубинные грехи свои, а узрев их воочию – искоренить. Но еще сложнее – понять, как это сделать. Но самое тяжкое – осознать ошибки свои и не допустить, чтобы из-за них гибли близкие.

…Странный был колдун, и облик его – странный. Хотя, конечно, куда как дивней было бы, если бы чернокнижник выглядел как обычный человек. С другой стороны, Рамона старалась верить в лучшее: вдруг ее спаситель – не магистр гоэтии и демономантии, а обыкновенный астролог или алхимик, которых темный и необразованный люд мог спутать с чародеем.
Но, кем бы ни был дон Руис, он оставался ее спасителем, а лгать тому, кто оберег твою жизнь, было бы грешно. Да и в принципе честность - лучшая политика, если, конечно, не дарован талант убедительно лгать.
- Дон Руис, это не излишне. Пускай я девочка, пускай мне немного лет, но я – де ла Регера. А значит, должна помнить добро. Вы совершенно правы, - она абсолютно бестактно и открыто посмотрела в глубокие янтарные глаза колдуна, - в иной ситуации я бы считала, что лучшее с Вами знакомство – присутствовать на Вашем сожении. Но вы спасли меня – а это многое меняет. Кроме того, - девочка все-таки отвела взгляд, скрывая непрошенные слезы, - я поняла, что негоже судить людей только по тому, что о них слишно и по тому, что видно на поверхности. Мы раскрываемся нашими делами и размышлениями.

Начинался разговор как и подобает беседе двух представителей благородных домов. И даже то, что Руис общался с ней на равных, не делая скидки на пол и возраст, еще можно было обьяснить – давний затворник, он вряд ли часто имел возможность пообщаться с равными себе. А вот знание о том, что она любит книги… Откуда этот человек, не ездящий в гости и сам не принимающий визитеров, мог его получить? Ведь это не те сведения, о которых трезвонят на каждом перекрестке, это куда как более личное и домашнее, известное только семье и ближним слугам! У него в Лосойе такая сеть соглядатаев, или демоны нашептали? А может, все объясняется тем, что мудрые мужи, пытавшиеся во времена оные снять с Рамоны проклятье, навещали по пути коллегу по высокому искусству? Сколько же тайн, сколько загадок таится в одной невинной фразе!
Рамоне казалось, что она ступила на тонкий лед, готовый вот-вот покрыться причудливым узором трещин и, расколовшись, утянуть ее в ледяные воды. И путешествие это было тем опаснее, что любопытство, проклятое любопытсво дщерей Евы, так и тянуло ее в библиотеку колдуна.
Стараясь не выдавать своих чувств, Скорпион ответила, уважительно склонив голову:
- Что бы про вас не говорили, дон Руис, но вы ведете себя как истинный рыцарь. Я же и, - тут Рамона чуть запнулась, - мои люди постараемся не стеснять ваше гостеприимство и готовы при первой же возможности направиться в Мадрид. Дай Бог, чтобы это поскорее настало.
Закрытие часовни прискорбно, но я надеюсь, что вскоре курия пришлет в эти стены нового душеспасителя. Я же буду творить молитвы в отведенных мне покоях, и да услышит меня Бог. Отказаться же от вашего предложения посетить библиотеку я не смогла бы, даже если бы попыталась. Ведь ведомо мне, что “лучше знание, нежели отборное золото”, и “когда мудрость войдет в сердце твое, и знание будет приятно душе твоей, тогда рассудительность будет оберегать тебя, разум будет охранять тебя, дабы спасти тебя от пути злого, от человека, говорящего ложь, от тех, которые оставляют стези прямые, чтобы ходить путями тьмы; от тех, которые радуются, делая зло, восхищаются злым развратом, которых пути кривы, и которые блуждают на стезях своих”.

От всепроникающего, всеведущего и бесстрастного взгляда – так, наверное, смотрят аспиды на жертв своих, становилось немного не по себе. Но именно это ощущение слабости и заставляло Рамону держать голову высоко поднятой, демонстрируя силу духа. Она была слаба – и пала в грязь, но сейчас, пускай она слаба и беззащитна, но более слабости не покажет. А слезы… Слезы это тоска и боль, скорбь о почивших и невозможность повернуть воду вспуть, но не бессилие.
Вот только последняя фраза Руиса оказалась сильней любой брони уверенности – хотя он и не собирался ее пробивать. Скорпион зажмурилась, попеременно то краснея, то бледнея от стыда. Хотелось взять плеть и исхлестать себя так, чтобы сутки потом не вставать: как она могла забыть о том, что мать и брат и Лусия остались лежать непогребенными там, где их настигла смерть? Но самоистязанием делу не поможешь, и девочка наконец выдавила из себя:
- С-спасибо, милорд. Вы поистине благородный человек. Они и вправду должны найти покой на освященной земле. Там дальше в лесу еще моя служанка, она, - речь прервалась громким всхлипом, - тоже пожертвовала собой ради меня.
А я… Я расскажу вам о своем проклятии или одержимости все, что знаю сама. Что это было на самом деле, про то мне не ведомо. Но помощи я не прошу: ежели Господь позволил, я от него избавилась, а коли нет – я щит для своей семьи от козней диаволовых, и избавляться от него не буду.
Впрочем, говоря, что расскажет все, Рамона несколько лукавила: о полетах и видениях Тересы она распространяться не собиралась: слишком уж личным это было, да и врд ли имело прямое отношение к проклятию. Да и через эту тайну барон мог проведать о ее постыдных мыслях, чего Скорпиону совершенно не хотелось. Пускай будет так, или не будет вовсе.
14

DungeonMaster Магистр
24.01.2020 03:20
  =  
Барон Руис слушает твой рассказ внимательно и с интересом, но особенного отклика на свои слова от него ты не почувствовала. Пламенные изъявления благодарности и похвалы достоинствам, оставляли его столь же равнодушным, как гром, грохочущий в небе, бессилен сотрясти горы. Но стоило свернуть молнии, родиться в твоих словах нечто, требующее реакции, она тотчас же следовала, причем предельно вежливая. Казалось бы, какой рыцарь заставит своих людей искать в обширном лесу простолюдинку, тем более спасенная девочка не может даже точно указать место? И всё же колдун кивает, хоть и молчит. Напротив, кто останется равнодушным при виде слез девочки, потерявшей мать? Габриэль протянул тебе белый шелковый платок, по которому видно было, что им никогда не пользовались, но ни словом, ни иным способом, не оказал тебе простой человеческой поддержки. Конечно, и не обязан был, а всё-таки разве заслужила ты единственно за то, что была благодарна, все ту же сардоническую усмешку и произнесенную как бы ненароком, словно фантазия о ненаписанной песне, единственную флегматическую фразу.
— Страшно подумать, что бы Вы говорили, спаси Вас демон. Они могут... Иногда. Хотя конечно чаще поступают ровно наоборот.
Кто знает, быть может единственным что по настоящему волновало этого человека, не считая его интеллектуальных занятий, было и оставалось то, что его ничто не волнует.
И с первой же возможностью, выслушав историю твоего проклятия, Габриэль Руис ушел от того, чего не знал или не желал знать, к тому, что составляло его жизнь — колдовству.
— Любопытно. Rephaim. Да, определенно. Не думал что еще увижу кого-нибудь из вашего племени. В конце-концов, такие случаи весьма редки...
Тут барон понял, что говорит сам с собой и пояснил
— Иногда демоны, существующие в иных мирах, попадают в наш и временно облекаются плотью. В таком состоянии они неравнодушны к порокам в том числе связанным с... Хм... Размножением. Вряд ли оно занимает их само по себе, но эмоциональные связи с людьми служат для них чем-то вроде якоря, позволяющего оставаться здесь. И порой от демонов и смертных женщин рождается rephaim. Чудовище. Сыновья рождаются в отца, дочери в мать. Существа перенимающие демоническую природу лишены души, для них нет надежды, но обладающие доминирующей природой человеческой... Но не спешите клеветать на своих родителей. Вероятно демон соблазнил кого-то из вашего рода, и с тех пор человеческая природа неизменно сохраняется, а демоническая растворяется, но может проявиться при особых обстоятельствах рождения младенца. Например, рождения под знаком Скорпиона. Вы, человек, целиком и полностью, но эти обстоятельства создали связь между Вами и неким демоном — только не произносите его имя сейчас, дабы случайно не призвать. Главное оно Вам известно. Вы служите для этого существа чем-то вроде маяка, используя Вас как проход, оно может гулять по нашему миру. Но эту связь можно и нужно разорвать. Потребуется ритуал, но это возможно.
Хотя чернокнижник изъяснялся весьма путанно, ломаными фразами, общий смысл их вполне сохранился. И когда за длинной речью последовало короткое: "Вы согласны?" — У тебя было время всё обдумать.
Ты дала ответ.
— Приходите этим вечером на вершину моей башни. Я подготовлю ритуал.

После трапезы ты снова осталась одна. Короткий разговор с сеньором Франсиско, прежде чем тот уехал показывать людям барона местонахождение тел (краем глаза, ты заметила, что конюх Педро готовит двух лошадей, а стало быть тоже собирался ехать) не принёс ничего кроме пары сплетен, которые доблестный рыцарь услышал о хозяине замка, и которыми поделился с тобой. Что не говори, отличный наставник, доблестный воин и просто хороший человек, твой защитник обладал своими недостатками, одним из которых была готовность верить абсолютно всему услышанному
— Один из людей барона рассказал мне как он охромел. Было это лет пятнадцать тому назад. Барон Руис тогда был еще баронетом и учился в Саламанке...
Пятнадцать лет назад был 1321 год. Стало быть барон младше отца, которому тогда как раз исполнился тридцать один год, но будучи магистром, твой отец вполне мог что-то преподавать Габриэлю, которому, выходит, от тридцати пяти до сорока лет.
— В ту пору колдовство еще не было запрещено, потому благодаря своим знаниям он был человеком известным и уважаемым, но считался к тому же блестящим знатоком сарацинских текстов, которые мог читать. И вот однажды этот человек встретил некую вдову, прекрасную лицом и станом. Та же ничего к юноше не чувствовала, но ей льстило держать его при себе, потому она то и дело дразнила его словами и взглядами. Но однажды любовник этой дамы взревновал, и дабы сохранить его благосклонность, дама измыслила коварство, пригласив баронета в своё поместье в горах, якобы для вечернего свидания. Была зима, выпал снег, и дон Руис с трудом добрался до места, постучал в дверь, но тут подговоренная служанка сказала ему, мол, к госпоже приехал ее брат, увидит — убьет. Сейчас она его спровадит, подожди. И студент ждал на морозе, вдова же и ее любовник вместе смеялись над тем, как он ходил и ежился, пытаясь согреться. Вечер сменился ночью. Несколько раз студент стучал, просил хотя бы пустить его согреться, но всякий раз служанка отвечала, что подождать осталось немного, всего чуть-чуть. Ее госпожа же в это время предавалась любовным утехам, позабавленная своей проделкой до крайности. Только когда взошло солнце, баронет, отморозивший себе всё, что мог, понял, что его обманули. Еле добрался он до дома, кликнув лекаря, и тому удалось избежать отъема конечностей, но с тех пор барон хром и говорят, не может иметь детей, оттого и неженат.
Гнусная сплетня. И как только ты дослушала ее до конца? Может потому что начавшаяся как комедия, история в конце обернулась трагедией?
— Его позор обсуждали все в Саламанке, и тогда баронет задумал месть. Дождавшись лета, чтобы не вызвать подозрений, своим колдовским искусством он отвёл любовника от своей возлюбленной, зная, что она непременно пожелает вернуть его, и обратится к колдуну, не подозревая, что все колдуны в Саламанке суть тайное братство. Потому-то вместо заклинания получила она всякую чушь, да указание, совсем одной взобраться на такую-то старую мавретанскую башню совершенно голой и намазанной медом, и эту чушь прочитать. Женщина всё это исполнила, а забраться туда можно было лишь по приставной лестнице. Прочла заклинание, поняла, что обманута, но барон уже успел убрать лестницу. Никто не знает, что говорил он ей в те минуты, но вроде бы вдова даже посмеялась над ним, сказав, что только дурак повторит ее проделку не холодной зимой, а жарким летом, когда ночи теплые. "Подожди, скоро взойдет солнце" — Ответил ей барон Руис. И солнце взошло, поднялось высоко-высоко, лучи его согрели камни, раскалив их добела, жар обжигал кожу, так что она стала трескаться и слезать, к тому же запах меда привлек тысячи насекомых, облепивших женщину, но спастись она могла лишь катаясь по раскаленным камням. Тогда барон оставил ее умирать, с тех пор оставив свои ученые занятия и помогая больным и страждущим, и только когда Папа запретил полезное колдовство, вернулся в свои земли, где и живет до сих пор. Истинно, мы в гостях у очень жестокого человека, госпожа. Человека, не знающего меры возмездия, ибо за ноги и чресла он скормил свою любимую солнцу и насекомым.

Слишком литературная история чтобы быть правдой. Или нет? Не все ли равно?
Но один вопрос перед тобой эта сказка все-таки ставила. Однажды в твои руки обязательно попадет поганый Антонио. И тогда какую меру возмездия ты измыслишь ему? Какие страдания восполнят три отнятые жизни и попранную честь, если за отмороженные ноги людей скармливают насекомым (а ведь это еще придумать надо было!). От раздумий тебя отвлек конюх Педро, наконец набравшийся храбрости подойти к тебе и сразу же бухнувшийся на колени.
— Госпожа, я смиренно прошу Вас освободить меня от службы Вашим конюшим и разрешить мне поступить оруженосцем к дону Франсиско. Нынче утром я, признаться, хотел лишить себя жизни, но один из рыцарей Его Благородия объяснил мне, что для мужчины негоже совершать грех, тем паче не добившись прежде возмездия. Я поговорил с доном Франсиско, он согласен обучать меня, дабы однажды я сделался рыцарем и прикончил этого... Эту тварь... Но только если Вы дадите своё согласие. Я знаю что я низкого сословия и прыгаю выше головы, но кто-то должен остановить это чудовище...

Вот уже и эта страница истории перевернулась.
Заняться до вечера было особенно нечем, потому остаток дня до ритуала ты провела в библиотеке. Нет, в Библиотеке. По сравнению с архивом барона Руиса, Лосойские казались попросту ничтожными.
Дома хранилось множество богослужебных книг, в основном используемых священником, несколько сочинений Отцов Церкви, приобретенных дедом для отца в годы его учения в Саламанке, пара рыцарских романов, доставшихся когда-то в приданное бабушке и матери соответственно, старые отцовские конспекты, записанные весьма неясным почерком, да стихи, списанные заезжими вагантами по просьбе одной из дам. Иногда книги привозили доктора, и полистать их получалось в процессе лечения, отсюда и твои внезапные познания в травах. Даже об истории ты знала из хроники Альфонсо Мудрого, которую в Кастилии как-то принято было иметь, хотя бы в неполном виде. Античные авторы конечно тоже имелись, но в основном в выдержках — три страницы из того, две из того. Тем не менее ты знала, что каждая полноценная книга стоит приблизительно как дом в городе, а иллюминированная
и того дороже, а потому родные несколько десятков рукописей действительно казались сокровищами...

У Руиса книг было больше. Намного больше. И имена на них были хотя и знакомыми, в основном по рассказам учителей, но в то же время далеко выходящие за пределы тех одной или двух фраз, которые им обычно уделялись. Прежде всего в бароне чувствовался человек, прошедший схоластическую школу, у него были "Никомахова этика", "О душе", "Риторика", "Поэтика" Аристотеля, с аккуратно переведёнными комментариями Аверроэса и книгами Фомы Аквинского (помимо комментариев включающие в себя обе "Суммы"), но в то же время присутствовали несколько диалогов Платона, "Утешение философией" и "О католической вере" Боэция, "Парадоксы стоиков", "Тускуланские беседы", "О пределах добра и зла" и "Об обязанностях" Цицерона, "Аттические ночи" Геллия и, что уж совсем неожиданно, "Сатирикон" Петрония.
Интересовала барона видимо и история, так, в его библиотеке можно было найти Цезаря и Тита Ливия, а также несколько хроник.
Но подлинными его страстями были стоики и мистики. Марк Аврелий, Сенека и Эпиктет соседствовали в этом хранилище с "Книгой Еноха", откомменированными Кораном и "Жизнью Мухаммеда", Изумрудной Скрижалью, "Асклепием", "Пикатриксом" и многими другими вещами, которым нет названия. Ты заметила также, что большинство книг не иллюминированы, а аккуратно переписаны одним и тем же, весьма изящным, почерком, потому-то языком их и была латынь, хотя встречались и греческие и арабские тексты.

Старый араб-библиотекарь предложил тебе начать с "Никомаховой этики" как высшего достижения человеческой мысли, но немного поразмыслив, кажется, решил что Марка Аврелия с тебя будет достаточно, а подумав еще немного, предоставил тебе массивный кирпич Тита Ливия, приглядываюсь впрочем, чтобы девица не порвала чего ненароком (кажется, гостей сюда пускали не часто).

Приближалось время ритуала.
Как назло коварные мысли снова забираются в голову. Может отказаться пока не поздно? Ведь если верить дону Франсиско, один раз этот человек уже обманул женщину ложным ритуалом... С другой стороны не демон ли это шепчет тебе в уши слова сомнения, предчувствуя, что будет повержен?
Ритуал —
— Провести.
— Отказаться.

Ну и выбери что будешь читать, не факт, что ты задержишься в этой библиотеке надолго. В принципе набор стандартный — Ливий, Цезарь, Цицерон, Геллий, Боэций, Платон, Аристотель, Аквинат.
Выбивается достаточно полный набор стоиков и очень, очень много мистиков и апокрифов.
Отредактировано 24.01.2020 в 09:15
15

И все-таки его милость барон Руис был странным. Воспитанным, умным, благородным – но не по-испански сдержанным. Хотя, может быть, его род берет свои корни из Галисии, откуда пришли и предки самой Рамоны? Тогда его холодное спокойствие и скупое на эмоции лицо было бы объяснимо. Как слышала когда-то Рамона, там правили некогда древние визиготы – потомки Гомара, сына Ноя, которые, спустясь со снежных вершин своей далекой родины,принесли смерть и разрушение на земли древней империи ромеев, а потом осели на самом краю света – в Галисии.
Именно с тех самых пор – говорят, что со времен Христа – среди галисийцев там много светловолосых людей, чьи голубые глаза напоминают о ледниках их далекой родины, а спокойный и сдержанный характер их резко контрастирует с горячей живостью потомков Фувала. Сама же Скорпион унаследовала черты обоих народов: экспрессию фувалидов, прикрытую холодностью гомаридов. И в этой разделенной двойственности были и слабость, и сила ее.

А вот слова чернокнижника, хотя на первый взгляд звучали кощунственно, были полны того скрытого смысла, о коем девочка никогда не задумывалась. И вправду: а уместна ли благодарность демону, и что следует делать доброй христианке, ежели спасший ее – из Преисподней? Благодарность – добродетель, чувство долга перед спасителем – благость, но не может ли искуситель помочь в малом, чтобы потребовать плату с ломбардскими процентами?
В задумчивости Рамона побарабанила пальцами по столу: да уж, небрежно брошенной фразой дон Руис поставил ее перед непростой дилеммой! По идее, она бы и не должна принимать помощь от демона. А если она свершилась против ее воли? Неблагодарность – не выход. А вот… Да это вариант! Немного нервно улыбнувшись, девочка озвучила свою мысль:
- И к демону, спасшему человека, стоит быть благодарной. Но благодарностью своей причинить вред другим или своей бессмертной душе – не по-христиански. Так что я бы помолилась за прощение моего спасителя Господом и о милосердии к нему: ибо пускай и со злыми намерениями, он сотворил доброе дело. И, возможно, это бы стало той соломинкой на весах, что вытащит его из Геенны Огненной. За добро надо платить добром, как и за зло. Но последний путь – для истинных праведников. Нам же, грешным, иной выбор: не будет покаран тот, кто за низкие деяния воздаст справедливой местью. Древние говорили: «око за око, зуб за зуб». И я полагаю, что их слова истины.

С вопросов помощи и спасения диалог плавно перешел к проклятью Скорпиона. Как оказалось, проклятие Рамоны не было исключительно их семейной прерогативой: оно оказалось даже задокументировано – иначе откуда бы дон Руис прознал про него? Услышанное оказалось много страшнее известного: одно дело – быть обыкновенной, нормальной одержимой, а совершенно другое – носить в своих венах порченную демоническую кровь.
Скорпион и представить себе не могла как кто-то добровольно может не только возлечь с обращенным в плоть демоном, но и, понеся от него, сохранить ребенка? Право дело, для этого надо быть не просто ведьмой, но и быть глубоко безумной. Даже если тварь снасильничала женщину, все равно был выход: Рамона себе в лоно хоть раскаленный лом бы засунула, выпила все известные травы, о коих шепчутся знахарки, наконец, наложила бы на себя руки: но не позволила бы плоду нечестивого союза прийти в мир.

Представив же, какое дитя может родиться от союза проклятой – потомка rephaim и демона, Рамона побледнела. Не с этим ли может быть связано окончание Тысячелетнего царствования, о скором окончании коего предсказывали хилаисты? Ведь говорят, что Судный день настанет в 1420 или 1492 году: а это, возможно, придется на век ее внуков или правнуков.
Вывод из всего этого бешенного сумбура мыслей был прост и ужасен: оказывается, именно она может стать матерью Антихриста, этого царя царей грядущего. И не сама она тогда ли та дева на Звере, что фигурирует в пророчестве Апокалипсиса? Если это так, ежели существует хоть малейшая вероятность этого, то она никогда не должна делить ложе с мужчиной, а любовь к иной женщине – ежели она таковую найдет, должна стать тем якорем, что удержит ее корабль в бурлящем море жизни.

Но если она перестанет быть носителем проклятой крови то не спасется ли Ойкумена тогда от прихода Антихристова? Если так, это цель, ради которой стоит жить. А значит, стоит и умереть.
А если не получится? Если ее сил не хватит, и всего умения дона Руиса окажется недостаточно – что тогда. Ах, маловерие – тяжкая страда. Но все-таки? Ежели Спаситель не даст ей победы над Нечистым сегодня, она будет пробовать вновь и вновь, пока праведность и чистота не преодолеют мерзость и скверну.

А ведь, помимо этого, она еще и врата для адского отродья, некогда соблазнившего смертную женщину и опорочившего ее чистоту! То есть, даже если все ее опасения напрасны, через ее душу или плоть чудовище может вырваться на поверхность и причинить неисчислимые беды. Не говоря уже о том, чтобы найти еще одну безумную чародейку, которая с радостью понесет от корня Сатанаилова.
Бледная, с пересохшими от страха осознания губами, нервно теребящая крестик, Рамона все-таки нашла в себе силы так твердо, как могла, ответить:
- Ради такого святого, богоугодного дела я готова разорвать эту связь, эту цепь. Ежели последствием решения моего станет невозможность для него прийти в тварный мир в плотском обличье. Я… готова. Со мной Пречистая Дева и Святой Себастьян.

…А пока маркизу заботило горнее, свита ее интересовалась более житейскими вещами, хотя и немногим менее страшными. Поначалу, слушая вполуха историю злоключений гостеприимного хозяина, Рамона из вежливости кивала, будучи погруженной в свои мысли, но скоро невольно заинтересовалась. Как оказалось, причиной хромоты барона послужила не дьяволова печать и не болезнь, но любовь к женщине. Хотя, чем больше узнавала Скорпион о дочерях Евы, тем боле любовь к ним напоминала болезнь. Грустно получалось: что к мужу, что к деве чувства – страдание, а тот, кто любит, становится заложником игры другого. Это было мерзко и неприятно, но являло собой истинное свидетельство упадка человеческого.
Но действия дона Руиса, сколько бы жестоки они не были, Рамона не осуждала. Более того, она их полностью разделяла и была готова брать уроки мести – чтобы познакомить с ними Антонио. А еще оказалось, что она, само про то не ведая, недавней репликой в беседе с бароном озвучила его кредо. Или тронула незажившую рану, что хуже.

Судьба Антонио в такой перспективе (правда, если ему не повезет попасть живым в руки Рамоны) представлялась незавидной, и Скорпион крепко задумалась: а какой бы каре она подвергла насильника? От смакования будущей мести ее отвлек Педро. Конюх, как оказалось, нашел не только силы жить дальше, но и, как она сама, горел желанием мести. Стоять на пути такого благородного порыва? Ну уж нет.
- Педро, коли дон Франсиско готов обучать тебя, то вот тебе мое благословение. Ты избрал правильный и праведный путь, и да направит твою руку Дева Мария. Коли это отродье попадет в твои руки, предай его смерти и за маркизу, и за дона Фернандо, и за меня, грешную. Но я и сама жажду справедливости, и тоже буду искать его. Но обещаю: коли святое право мести будет даровано мне – Лусия не будет забыта. Клянусь.

А пока солнце не зашло, Скорпион решила скоротать часы в библиотеке и, как оказалось, не прогадала. Изначально, правда, она намеревалась посвятить отведенное перед ритуалом экзорцизма время молитвам и самобичеванию, но все-таки сочла это не лучшей идеей: мало того, что Тварь может воспринять это как слабость, так и само время в покаянии ослабит ее, ведь чтобы изгнать демона, надо обладать не только силой веры, но и решимостью, которая, увы не всегда обретается словом божьим.
Но когда Рамона воочию узрела богатство библиотеки дона Руиса, все было позабыто: даже ритуал отошел на задний план. Тут было столько книг, столько бесценных рукописей, что девочка без трепета отдала бы свой левый глаз за возможность все их прочитать.
Чего тут только не было! Отцы церкви и античные философы, мистики и историки, имена знакомые и неизвестные – от такого богатства глаза разбегались. Вся стоимость этих книг была просто ничем по сравнению с выведенным чьей-то умелой (самого барона?) рукой знанием. Нет, даже не так: Знанием, ибо оно – второе по драгоценности богатство после Веры.

Из представленных ей библиотекарем инкунабул Рамона избрала Тита Ливия, о коем многое слышала, но не имела возможности ознакомится. Дрожащей от восторга рукой она с трепетом перевернула первую страницу – и с головой погрузилась в историю императора Тиберия и его супруг Юлии и Ливии, сына его Клавдия, в котором девочка не сразу признала того самого Нерона, о жестокости коего рассказывал отец Индаленсио. А еще, о восторг, в «Аналлах» было упоминание Христа, творившего чудеса – неопровержимый, сокрушительный довод против всех, кто отвергал божественность Сына Его.

За чтением часы пролетели словно один миг, и догоревшая временная свеча свидетельствовала о том, что ее скоро будут ждать на башне. С сожалением отложив бесценный трактат, Маленький Скорпион опустилась на колени, творя молитву и прося Отца Небесного дать ей сил, после чего уверенно направилась на встречу с доном Руисом. Ни жалости, ни сомнений, ни страха – только Господь в сердце и осознание важности грядущего ритуала. Что бы не случилось, ad maiorem Dei gloriam.
16

DungeonMaster Магистр
02.02.2020 22:16
  =  
На башню ведет длинная винтовая лестница, причем на каждой из множества каменных ступеней вырезано одно из латинских слов — "Virtus", "Castitas", "Patientia", "Prudentia", "Humilitas", "Enthusistae" и многих, многих других, причем каждое означало какую-либо добродетель человеческой души, хотя иногда встречались и отвлеченные понятия вроде слова "Haeresis", а ближе к вершине знакомые латинские термины всё чаще стали сменяться греческими или арабскими. Кажется, создатель лестницы задумал ее как некую аллегорию духовного восхождения от добродетелей общих к частным, специфическим, а от тех к познанию отвлеченных понятий, словно душа это цветок, распускающий от единой середины множество разноцветных лепестков...
Последняя ступень, предваряющая выкрашенную белым дверь, несет на себе гордое слово "Perfectio".
Стоит шагнуть за порог, и в воздухе сразу появляется запах ароматических масел. В комнате, что открылась тебе, стояла печь в виде башни, именуемая атанор, в какой изготавливают философское яйцо, были здесь несколько тиглей разного размера и кузнечные мехи, перегонные кубы и реторты, были здесь впрочем часы, основанные на воде и новомодные песочные*, были зеркала, улавливающие космические лучи, но всё это изобилие отнюдь не напоминало беспорядочное загромождение, напротив, каждый предмет стоял на своём месте и исполнял четко отведенную ему роль. Всего лишь инструменты. Как-то ты слышала об одном францисканце, который проповедовал, де, инструменты это единственное, что спасет мир от Антихриста и будут когда-нибудь машины, летающие по небу словно птицы, плавающие по дну морскому, словно рыбы, колесницы без лошадей* — но слышала исключительно как часть назидательной истории, мол, вот до чего доводит суемудрие! А сейчас от этого чернокнижника и алхимика, возможно, живущего во власти таких же бредовых идей, зависит немного-немало твоя жизнь и душа...
В следующей комнате оказалось хранилище — именно отсюда шел запах масла. Здесь можно было увидеть колбы полные странных жидкостей, сложенные в керамические миски минералы и травы, длинные стеллажи, среди которых ты еле нашла дверь, ведущую на еще одну лесенку, на сей раз поменьше. За ней был кабинет барона, обставленный весьма скромно — стол, кресло, голые стены, единственным украшением которых служила одинокая полка с всего четырьмя книгами на ней, очевидно, хозяйскими любимцами.
Первая — Secretum Secretorum — представляла собой поистине легендарную работу, порожденную гением великого Аристотеля. Как известно учеником философа был Александр, который часто писал своему учителю, благодаря чему и дошло до потомков тайное учение по завоеванию вселенной и управлению миром.
Вторая — Legenda Sanctorum — Была Рамоне знакома, пусть и в выдержках. Не для одного поколения католиков, добрых и не очень, сей труд выполнял роль сжатого повествования обо всем, касающемся священной истории.
Третья — Ars Magna Раймунда Луллия, книга о которой говорили, что в ней скрыты ответы на все вопросы.
Наконец четвертая работа — Ulcera Animi — была тебе вовсе неизвестна. Позднее ты узнаешь, совершенно случайно, что именно так барон собирался назвать свой magnum opus посвященный исцелению душевных болезней, которые понимал чрезвычайно широко, как и число методик исцеления. Говорят, что главной из болезней, худшей чем одержимость, меланхолия или истерия, худшей даже чем "случай рефаима", барон считал любовь, ибо ничто так верно не лишает человека разума, сильных не делает слабыми, счастливых печальными, и не причиняет столько бед.
Потом ты прошла через трапезную, спальню, небольшую комнату без всякой мебели кроме небольшой скамейки и одинокой потухшей свечи, и наконец достигла третьей лестницы, уже и ведущей на вершину башни.
Понятно теперь, почему барон так редко спускается вниз, для хромого должно быть каждый спуск оборачивался двойной мукой, ведь потом приходилось подняться обратно, путь, который даже тебя, молодую и крепкую, утомил, хромой преодолевал единственно усилием воли. Но почему бы тогда Габриэль Руис не мог жить где-нибудь в более доступном месте? Зачем обрекать себя на пытку? Еще один вопрос, повисший в воздухе.
Сам хозяин замка встретил тебя в последней комнате, очевидно, предназначенной под наблюдение за светилами, здесь была астролябия и армиллярная сфера, два атласа звезд, гномон, посох Иакова и, конечно, трикветрум, но, кажется для ваших целей куда важнее было, что здесь к крытым помещениям пристроен обширный балкон.
— Вы решились. Я рад этому. Видите ли, многие люди исходят из абсурдной идеи о том, что якобы то, кто мы есть определяется нашей природой, как неизменны четыре стихии. Король рождается королем, рыцарь рождается рыцарем, священник священником, а рефаим — рефаимом. Но разве в таком случае это не значит, что язычник никогда не сможет стать христианином, ведь родился язычником? Природа это не приговор. Иногда лучшее на что годится камень это быть обтесанным в идеальный блок. Огонь можно потушить, обратив в прах, дерево может обратиться в пламя, вода в пар...
За обедом барон не слишком-то спешил проповедовать тебе свои философские воззрения, так что эта внезапная перемена в нем выдавала немалое волнение. Оно и ясно, ведь вам предстояла схватка с демоном, дело, кажется, отнюдь не обычное. Разве может с этим сравниться то, что делают даже величайшие полководцы на поле брани? Не случайно тот-самый францисканец приводил в качестве главнейшего довода против существования колдовства абсурдность самой мысли, что человек может не только вызвать падшего ангела, но более того, управлять им или склонить к помощи в достижении низменных целей.
На балконе ужё всё готово. Каменный пол расчерчен мелом в странные фигуры, представляющие собой сочетание кругов и треугольников, вписанных в один большой круг, причем внутри этого сигила барон начертил сигилы меньшего размера, кажущиеся совершенно произвольными, но несомненно подчиненные своей внутренней логике. Центр же фигуры представляла собой одинокая свеча, которую никогда не зажигали.
Неподалеку от первого круга второй, поменьше, причем оба соединены большим треугольником.
— Порядок ритуала таков. Сначала Вашей кровью мы привлечем духов и откроем им дверь, они станут нам проводниками. Затем среди этих духов Вам нужно будет вызвать того-самого, произнеся его имя. Тогда и только тогда, Вам нужно будет разрезать себе ладонь и направить в малую фигуру кровь произнеся буквально следующее: "Полученное от тебя отдаю с кровью". Запомните это. Пока я не скажу, что мы закончили, ни в коем случае не говорите с демонами, и совсем, совсем ни в коем случае не пересекайте границу большого круга, если, конечно, не хотите обзавестись соседом до конца своих дней. Начнем как только зайдёт солнце.
Впервые ты обращаешь внимание на вид, открывающийся с башни. Отсюда можно любоваться не только замком, но и несколькими селениями, лежащими подле него, и вдали, возле леса, откуда тебя некогда вывезли. Видела ты и сторожевые башни и одинокие дома арендаторов, и низенькие шпили деревянных церквушек местных приходов.
А еще видела солнце. Кроваво-красное, оно клонилось к западу, в то время как с востока уже надвигались синеватые дождевые облака, и казалось сама природа разделилась надвое — половина еще причастна дню, другая встречает наступление ночи. Не такой ли была и ты сама? Две природы, человеческая и демоническая. Бич, опускающийся на плечи днем, пальцы, проникающие между ног ночью... Зло это яд, болезнь. Но сегодня ты исцелишься.
Уйдут ли вместе с Антаресом видения, терзавшие твоё сердце? Уйдут ли Тереса, Мерседес, Дольчино, Маргарита? Обычные люди ведь не видят подобных снов. И нет ли чего-то того, что ты считаешь частью себя, и потеряв, будешь оплакивать? Кто знает, быть может страсть к чтению, тяга к знанию, суть потворство гордыне ума, доставшееся тебе от тех, кто задумали умом своим и властью выступить против Бога?
Какой станешь ты, когда исцелишься?

Синие облака стремительно сереют, чернеют...
Какой ты станешь если не сделаешь необходимого? Что совершишь, гуляя среди древ Райского Сада, куда сама привела Змея?
"Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну."
Красное солнце розовеет, тонет за горизонтом, играя цветами в небесах, прощаясь, чтобы однажды восстать снова, со стороны совершенно противоположной той, куда ушло...
Там где некогда все тонуло в розоватом сиянии, нынче правят лазурь и серебро. Свет уходит. Тьма наступает.
И только тебе по силам сразиться с ней...
Ведь Тьма это ты. Оно внутри тебя.

Солнце село. Лишь на горизонте еще осталась голубизна, напоминающая о чистоте и красоте неба, всё остальное окончательно поглотил мрак...

Пора начинать.
Первый укол — серебряной иглой в палец.
Тебе не больно.
Капля крови падает меж белых линий.
И тогда Габриэль начинает читать по памяти, нараспев...
— Зову вас, те, кого зовут душителями, и те, которые катят души по грязи вниз, и те, которые бичуют их, и те, которые бросают их в воду, и те, которые бросают их в огонь, и те, которые приводят к болям и бедствиям людским. Вам подобные - не от Божественной Души и не от разумной души человеческой. Скорее от ужасного зла произошедшие, зову вас, ибо человек есть для вас приговор разрушения, ибо не узрели вы силы во мне. И высокие стены тьмы я опрокину, и тайные ворота безжалостных я сломаю, и сокрушу их засовы, идите же, идите! Мать, говоришь ты в каждом сознании, одинокая, потому что неоскверненная, известная всем, та что объединяет, услышь сына Света и помоги обуздать зло. Это - тайна. Это - неограниченно Непостижимым. Это - скрыто от всех тех, видимых во Всем. Это - Свет в Свете. Мы - также единственные, отделенные от видимого мира, поскольку мы спасены скрытой мудростью, невыразимым, неизмеримым Голосом. И он - тот, кто скрыт в нас, отдающий дар своего плода Воде Жизни. Ты — слово, живущее в невыразимом Голосе, неоскверненном Свете, помоги мне!
Помоги обуздать Врага! Тьма это, это же нечто от Тени и называют это Тьмой! Свет же истины - нет у него тени внутри него, потому что свет безмерен везде в себе. Вне его - Тень, названная Тьмой. Из нее Сила явилась над Тьмой. Тень же - Силы, которые возникли после них, назвали ее Хаосом, причем нет у него предела. Помоги мне, Свет, ибо в тебе нет тени! Призываю я желчь возникшую из тени, рожденную от зачатия тенью сама с собой!
Чем-то это песнопение напоминает церковную службу, первая часть в ней сменяется второй, третьей и кажется, будто действу не будет конца.
Мрак вокруг сгущается, теперь не видно ни лесов, ни деревень, чернота сожрала их, теперь она клубится вокруг вас, и видится, будто там, куда не проникает глаз, танцуют тени, не принадлежащие ни людям, ни животным...
— Не против плоти и крови выступаем мы, но против властителей вселенной и духов зла! Извергните силу свою, направьте ее вверх, из хаоса и бездны, ибо вы внизу, а призывают вас свыше! Женщины с лицами звериными, лишенные мужественности властители, ибо осквернили вы двойницу Адама, оставив в ней своё поганое семя, что обратило ее в дерево, она же вошла в змею и отомстила вам. Услышьте слово моё ибо в нем дыхание моё! Придите! Придите! Придите!
Гром всегда следует за молнией. Ты точно это знаешь.
Но сейчас случилось наоборот.
Сначала был гром, рёв небес, разрывающий пространство, окативший тебя, будто из ведра, ледяной водой, мигом пропивавшей волосы и ткань одежды.
Были мурашки, волной прокатившиеся от головы до пяток.
И только потом — свет.
Fiat Lux.

Ослепительная голубая вспышка длится всего секунду, но даже этого отблеска хватило, чтобы разглядеть в ночи силуэты острых скал, гигантских щупалец, бесцельно раскаивающихся в воздухе, великанов, сцепившихся в смертельной схватке, острых шпилей, пронзающих облака...
Темнота. Дождь стучит по каменным плитам, и сочетание звуков его капель неуловимо напоминает змеиное шипение. Лишь одинокая свеча горит синеватым пламенем в центре круга, неподвластная воде и порывам ледяного ветра.
Песнопение завершилось. Теперь барон практически вопит, перекрикивая ливень...
— Саламандра, жгись,
Ундина, вейся,
Сильф, рассейся,
Кобольд, трудись!
Раздуй свое пламя,
Саламандра!
Разлейся ручьями,
Ундина!
Сильф, облаком взмой!
Инкуб, домовой,
В хозяйственном хламе,
Что нужно, отрой!
Пахнуло жутью замогильной!
Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.
Явись! Явись!

Пламя свечи чуть дрогнуло, пустив вверх тончайшую струю черного дыма. Этот дым сновал то туда, то сюда, силился вырваться из круга, но лишь полнел, клубился...
Там что-то есть, внутри.
Ты видишь сотканные из мрака нечеловеческие лапы, бьющие воздух.
Слышишь как грохочет, но не поддается невидимая стена.
Но демон не устает. Каждый его удар сильнее предыдущего.
Он пробьется, сейчас пробьется!
Нет.
Черное марево на мгновение останавливается, а потом ты видишь в нем человека. Женщину в черном платье. И не просто женщину. В свете свечи стоит мама...
— Рамона, пожалуйста, помоги мне! Доченька, прошу тебя! Они пытают меня... Мне так больно... Мне сказано я блудница и мятежница, лоно моё разрезают, заполняют червями и вынуждают рожать их словно детей вновь и вновь... Умоляю, дай мне руку, выпусти меня!
* Да, их изобрели в XIV веке.
* Речь о докторе Роджере Бэконе. Редкий был человек. Написал книжку где отвергал всякую эффективность магии, мотивируя это тем, что духи иного мира слишком могущественны чтобы человек мог их использовать. Естественно имел репутацию колдуна и чернокнижника.
Отредактировано 02.02.2020 в 23:10
17

Рамону словно бы под руку вели вера и уверенность в своем выборе. Но с каждой новой ступенью сердце все больше разъедали червоточины неуверенности. Шаги становились все медленнее, пока она вовсе не остановилась на «Verecundia». Оглянулась назад – ступени теряются за поворотом. Оглянулась вперед – та же картина. А она сама словно бы зависла в ничто и нигде, между реальностью и сном, между спасением и проклятием, между человеком и демоном.
Страшно. Прижавшись лбом к холодной стене, девочка закрыла глаза. А права ли она? Слишком уж часто в последнее время решала она сама, и к чему это привело? К смерти и крови, к боли и унижению. Не есть ли это знак того, что она должна жить чужим разумом, послушной и покорной? Кто она такая, чтобы самоуверенно бросить вызов одному из приближенных слуг Князя Тьмы? Разве она чиста и праведна, разве не испытывала сомнений? Не грех ли это гордыни?
Совершенно недостойно дочери и внучки маркизов Лосойя, Рамона, подобрав подол, уселась на холодные ступени и обхватила голову руками. Птицей в клетке в голове билась одна мысль: «Что делать, что делать, что делать…». Скорпион и сама не знала, сколько времени она провела во власти сомнений – но вряд ли уж сильно много. Поиск ответа на единственный беспокоящий ее сейчас вопрос привел к новой неожиданной мысли: а что если Господь судит не по тому, что сделано, а по бездействию?

Такой Бог казался ей почему-то похожим на деда Хайме – прячущим свою любовь за строгостью и безжалостной требовательностью. Даже глас Божий чем-то напоминал речь деда, только был более грохочущим: «Вопрос не в том, что ты сделала, Проклятая, а сделала ли ты все, что могла. Не убоялась ли ты опасностей, не оставила ли беззащитными тех, кто нуждался в тебе. Праведники стали таковыми, лишь совершив некое деяние – проживи они всю жизнь в бездеятельном покое, о них бы никто не вспомнил, да и я бы не приблизил их к себе. Грех, Рамона, это не только результат, но и его отсутствие. А теперь встань и иди».
А ведь и вправду, сколько несделанного вредит людям не меньше дел! И если она хотя бы не попытается одолеть того, кто может выйти в мир из разлома ее души, то не враг ли она всем добрым людям, кто может стать жертвой сатанаилова отродья? Пришло время отринуть страхи и сомнения и отправиться на встречу своей судьбе. Вряд ли ее ждет что-то хуже смерти: если только дон Руис сам не прислужник демона, решивший обманом заставить Скорпиона добровольно прийти к своему проклятью.

…Теперь Рамона шла вверх гораздо медленнее, проникаясь символизмом этого места и дивясь силе воли алхимика, чье стремление к восхождению духовному преобладало над немощью плотской. Дон Руис умудрился превратить обычную, казалось бы, башню в символ пути к совершенству, а значит – сам стремился к нему, и это было достойно всяческого уважения.
Вот и комната, чей вид символизирует собой мудрость и стремление к поиску истины. К своему глубокому сожалению, девочка не знала назначения многих инструментов, присутствующих здесь, но и известных с лихвой хватало, чтобы понять, сколь велико стремление барона раскрыть тайны алхимии. А уж если вспомнить роскошную, огромную библиотеку… Нет, право дело, такой человек не мог быть слугой сил зла.
Не меньше могли сказать о хозяине и избранные книги – по крайней мере те, которые Рамона знала. Мудрость праведного язычника здесь переплеталась с легендами о святых праведниках, а венчали все это величайшие из тайн мироздания. Се было словно бы выжжено на стене огненными буквами – мудростью Господней и разумом человека Габриэль Руис пытался найти ответы на то, что было скрыто ранее. И не об этом ли была неизвестная ей четвертая книга?

На вершине башни ее ждал тот, кто добровольно согласился помочь. Бог весть, влекла ли его жажда знаний или милосердие – не суть как важно, но сейчас именно он был олицетворением надежды. Какая ирония: отсрочка прихода Антихриста зависит от маленькой девочки и от калеки, которого соседи считают малефиком. Он был готов вручить ей оружие против Нечистого – и грешно было бы им не воспользоваться.

Прошептав короткие слова молитвы, Скорпион ответила, глядя на чародея снизу вверх исполненным уверенности взглядом:
- Я готова, дон Руис. Поднимаясь сюда, я едва не отступилась в страхе, но Он дал мне силы понять, что решение это привело бы к моей гибели куда скорее, чем если бы я попросту спрыгнула с башни. Это решение убило бы во мне не тело, но бессмертную душу, а плоть бы просто еще ходила бы какое-то время и смердела.
Я не могу не согласиться с Вами: ведь Создатель в милости своей даровал нам свободу выбора, возможность действовать и решать. Мы сами своими поступками определяем нашу судьбу: действием алибо бездействием. И вот я решила попытаться и вверить себя Вашему искусству. И пускай Он не оставит нас своей помощью в сей трудный час.

Оглядев место предстоящего ритуала, девочка в очередной раз убедилась, сколь малы крупицы ее знаний – а ведь еще недавно в гордыне своей, сравнивая себя с другими, она почитала себя много знающей и многомудрой! Впрочем, и ее скудных знаний было достаточно, чтобы понять, что предстоящая эвокация защищена некой вариацией Печати Соломона, которая, будучи сомкнутой, должна была надежно огрдить тех, кто снаружи, от призываемого изнутри. Или же наоборот. С учетом двух кругов, соединенных древним знаком пирамиды, оберег будет двойным – для призываемого и для просящего. Вот только чем защитится сам взывающий?
Мысль отдать демону свою кровь несколько пугала: а что если он заберет один из своих даров – например, сны, и взамен получит власть над одной из жидкостей ее организма? Магия крови, судя по тому, что она слышала, вещь предельно опасная – иногда для успеха ритуала требуется пролить буквально весь багрянец жизни. Но дон Рус явно знал, что говорил, да и поднявшись сюда, отступать было поздно.
Подтвердив, что все поняла, Рамона предупредила:
- Сеньор, тогда я прошу вас дать мне время до захода ночи помолиться. На него уповаю и к нему взываю, чтобы не нарушить ваши заветы, и…, - чуть замявшись, - Можно я попрошу вас, коли уж я еще несколько дней буду злоупотреблять вашим гостеприимством, поделиться со мной хотя бы толикой той мудрости, что открыта вам?

…Подойдя к парапету, Рамона задумчиво наблюдала, как дневное светило прощается с землей. Еще в детсте она услышала от отца Индаленсио, кто багровый ореол вокруг закатного солнца – невинно пролитая в этот день кровь, и чем он ярче – тем ее больше. С тех пор Проклятая часто с надеждой всматривалась в закат, тихо радуясь каждый раз, когда не видела алой каймы – даже если из-за туч: это значило, что сегодня гибели невиновных не было.
По ком плачет солнце сегодня? Не по ней ли? Ведь она сама вскоре спустится во тьму, чтобы, пройдя сквозь нее, восстать в свете. Вот только… не придется ли ей спускаться вниз снова и снова? И как она будет жить, если ночь вовсе уйдет из ее жизни? Вся жизнь под палящими лучами вряд ли столь прекрасна, как кажется на первый взгляд.
Но долой, долой все это! Есть благая цель, есть Господь и есть Бог – что нужно кроме? К закатному солнцу взлетела искренняя, исполненная страсти мольба:
Memorare, O piissima Virgo Maria, non esse auditum a saeculo, quemquam ad tua currentem praesidia, tua implorantem auxilia, tua petentem suffragia, esse derelictum. Ego tali animatus confidentia, ad te, Virgo Virginum, Mater, curro ad te venio, coram te gemens peccator assisto. Noli, Mater Verbi, verba mea despicere; sed audi propitia et exaudi. Amen.

…Нагая душой, одетой лишь в молитвы, Рамона замерла в охранном circum. Сейчас здесь нет ее – только ставшая оружием дочь Евы, много более страшная, чем зажатый в пальцах ритуальный кинжал – кажется, его называют атамом. Ныне она должна стать воплощенным Dies Irae, и ни человек, ни зверь, ни демон не помешают ей. Тетива отпущена, и стрела по имени Рамона устремилась в свой полет с одной лишь мечтой – поразить цель. А уж судьба стрелы… Что Господь даст, то и будет. Amen.
Чеканные строки заклятья похожи на молитву – да это и есть молитва, только обратная экзорцизму. Это был зов – и они пришли. С громовым шумом, с ярким слепящим светом мир разорвался, словно старая дерюга, выпуская в обитель сынов Божьих гнилостных тварей Преисподней. Воздух стал тяжелым, спертым – словно вокруг была могила, а не свежий воздух. Капли дождя, разверзшего небеса, казались потоками серы, а ночь – копотью. Холодный ветер ранил тело своим прикосновением, а застывший воздух разрывал легкие. Только одинокая свеча словно маяк в ночи стояла, разгоняя тьму. Свеча – и Скорпион.
Краткого мига вспышки Рамоне хватило, чтобы увидеть тех, что за гранью. Увидеть – и ужаснуться, дернуться как от удара плети. «Бежать» - ударила мысль, но воля духа была сильнее плоти. Девочка только дернулась да до крови прикусила губу, чтобы не закричать, но с места не сошла. Это был Ад, это не могло быть ничем, кроме Ада. Но с ней – Он, а воля Создателя сильнее бешенной злобы Тварей. Хочется крикнуть им: «Не убоюсь!», но говорить нельзя, и Проклятая словно бы говорит мысленно, стараясь всем своим видом продемонстрировать, что ее не ужаснут и все ужасы Преисподней.

Падший пытается вырваться, выкарабкаться, прийти в этот мир, где так много сладких душ. Но она стоит недвижима – момент еще не настал. Стрела еще в полете. И черная завеса замирает, чтобы выплюнуть из себя, наконец, фигуру. Вот только вместо когтисто-клыкастой твари или серебряного демона перед ней оказывается… мама.
Первая мысль, первый импульс – подскочить и обнять, зарыться лицом в ее плече и разрыдаться. Она жива, жива, пускай и там, в посмертии! Они ее там мучат? Рамона познала убийство – и отправит мучителей с того света еще дальше! Только бы облегчить страдания той, что погибла по ЕЕ вине.
Но нельзя. У нее другая цель. И Скорпион стоит, до боли сжав кулачки и глотая соленые слезы – нельзя. Девочка убеждает себя, что это демон в мамином обличье, что ее здесь нет, что место несчастной мученице в Раю… Но стоны все прорываются, режут слух и терзают душу. Бросить родича в беде, предать родную кровь – кем надо быть, чтобы решиться на такое? А главное, не ответишь и не объяснишь…
И все-таки она не поддастся, нет. У нее сейчас не должно быть ни чувств, ни привязанностей, ни желаний, ни даже, как бы это кощунственно не звучало, самой души. Она - Скорпион, она – Проклятая, меч и ярость Господня. И пускай душа сошла на ноль, она не сдастся. Ради дома де Ригера, ради тех, кто иначе погибнет, но Рамона выполнит свой долг. Любой ценой. At nulla pretium.

Малые духи, нечестивые прислужники того, что когда-то обесчестил из одну из рода ее, роились вокруг, желая пожрать ее тело и душу, свести с ума лживыми мольбами и обещаниями. Но они - ничто, их словно бы нету вовсе. Скоро, уже скоро она поразит цель, не отвлекаясь на недостойных. Уже скоро кинжал глубоко взрежет плоть, жадно напиваясь кровью, уже скоро демон будет изгнан. И Рамона громким голосом воззвала:
- Антарес!
Отредактировано 06.02.2020 в 17:48
18

DungeonMaster Магистр
06.02.2020 20:27
  =  
Они ждали твоего слова.
Ждали, что ты обратишься к ним, подобно многим чародеям, с предложением сделки. Или как глупая девчонка бросишься спасать "мать". Они многое могли предугадать, но только не то, что случилось, не единственное изреченное тобой слово...
И им не понравилось то, что они услышали.
Сначала, они показывали тебе страдания матери, ее неестественно разбухающий живот, ее слёзы. Но и госпожа Хуана растаяла как дым, и то, что осталось на ее месте, захваченное безумной яростью снова врезалось в незримую стену, било ее, кололо, грызло...
На твоих глазах по воздуху пробежала трещина. Одна, другая, третья...
"Духи этого мира слишком могущественны чтобы покоряться низменным желаниям человека..." — Вспомнились слова того-самого францисканца.
Оно хотело сыграть с тобой по правилам, но ты не играла с ним.
Теперь оно вырвется и убьет тебя.
Разорвет на части, и навеки оставит в Аду, так что голова твоя, еще живая, будет наблюдать за тем, что демоны совершат с твоим телом. О, никто и никогда не ощущал такой боли...
Трещины становятся шире, расплываются в широкую паутину, центр которой терзают огромные лапы.
Потом всё заканчивается, словно ничего и не было.
Во мраке стоит Антонио.
Он смеется.
— Смотри, я безоружен, а ты ничего не сможешь мне сделать. Ты просто жалкая сумасшедшая девица. Жалкая. Жалкая!
Пропал и твой враг.
Лишь дождь продолжает стучать по крыше, да одинокая свеча источает голубое пламя.
Секунды тянутся одна за другой. Ты промокла насквозь, дрожь гуляет по телу словно всегда была его частью. Вот уже и минута прошла.
Одинокий лазоревый огонек подрагивает во мраке.
В его свете ты видишь растерянное лицо барона Руиса.
Что-то не так.
Что-то пошло не так.
Потом свеча погасла.

И осталась лишь темнота, темнота и страшные очертания живущих в ней чудовищ...
Девушка под дождем, потерянная во мраке.
Тебе никогда не найти дорогу обратно. Ты не видишь даже своего проводника, Габриэля.
Но потом сквозь шипение капель до тебя доносится новый звук.
Шуршание кожаных подошв о землю. Очень похоже звучали старые дедовские туфли, сшитые каким-то арабом, когда старик Хайме шел по каменным полам собственного замка.
Шаг. Шаг. Еще шаг.
Громче и громче? Нет. Просто вокруг вдруг стало тихо.
Застыли в воздухе капли дождя.
Легкое серебристое сияние озарило застывшего барона Руиса.
Даже щупальца и великаны на горизонте, и те застыли, будто вдруг то в них, что было водой, обратилось в лёд...

— Я удивлен, Рамона. Думал если ты захочешь поговорить, то просто позовешь меня. Но спуститься в Ад, провести ритуал... Я что, по твоему, демон?
Вместо кинжала в твоей руке цветок. Одинокий незнакомый цветок, подобного какому ты никогда не видела прежде.
А издалека, к тебе шел человек, который не был человеком.
Тот, кого видела прежде лишь Тереса (и Рамона во сне), темноволосый мужчина в черном плаще, но с неестественно отливающими серебром глазами.
Ты позвала Антареса.
И он пришел.
Двигался через размытые контуры печати прямиком к линии, которую ни один демон не мог преодолеть. Твой демон тоже не стал ее преодолевать.
Он ее попросту не заметил, перешагнув ногой в восточной туфле так, словно и не было вовсе никакого ритуала, никакого заклятья...
— Или может быть ты решила таким диковинным образом избавиться от меня, так сказать actio immanens? Ведь разве я хоть раз в жизни побеспокоил тебя?
* Белый тюльпан. Для Европы того периода это что-то из разряда "никогда такого не было".
Отредактировано 06.02.2020 в 22:03
19

Достаточно ли одной веры, чтобы изгнать Зло из мира? Необходимы ли для этого знания, и если да, то не подменяют ли они чистоту сердца? Или, может быть, все это искусство лишь костыль для тех, кто недостаточно стоек в вере? Вопросы, вопросы… Где же найти на них ответы?
Остается только одно – надежда. И пускай от нее недалече до грешной самоуверенности, Скорпион считала, что именно от нее ныне все и зависит. Она не праведница и не святая, знаний собственных, почитай, не имеет – а значит, остается только положиться на милость Его. Если вера – лук, то знание – тетива. Если сама Рамона – стрела, то надежда есть оперение, что не дает отклониться и упасть.

Сонмы мелких тварей – ничто. Раз испугавшись их, чуть не поддавшись на их обман, девочка скрепила сердце и поняла, что они не опасны. Отродья могут сколь угодно глумиться и стращать, принимать различные облики и стараться сбить ее с пути – но она не отступится. И не оступится. Ее зов был направлен на того, кто властвует над ними – а значит, все эти чудища были не страшнее нарисованных на миниатюрах в бестиарии.
Мать, Антонио, дед, сулящие богатство купцы и готовые обучить благообразные монахи – всего лишь дьяволовы личины. Не ей, Проклятой, их опасаться. И если Рамоне от них ничто не нужно – они не смогут ни пожрать ее душу, ни надругаться над плотью. И облаченная в броню уверенности, прикрывшаяся щитом долга, Скорпион шла вперед – пускай тело ее и было неподвижно. Нет ни дождя, ни ветра, нет ничего, только цель. Цель. Цель.

И он откликнулся. Антарес, ее проклятье, явился во плоти. Знание подвело Рамону – не выдержав напора энергий из глубин Преисподней, затрепетала и погасла свеча, погружая мир во мрак. Взвыли, захохотали, все пуще заскреблись мелкие бесы в надежде добраться до теплой крови. И исполнились просторы сии стонами и зубовным скрежетом… Даже дождь словно сильнее забарабанил по крыше, отрезая Проклятую от всего мира.
Но не было ни страха, ни отчаяния. Шуршащие, неторопливые, исполненные уверенности шаги заполонили мир, заставляя смолкнуть в испуге все звуки. Замер весь окружающий универсум, даже демонический гомон, и тот стих: не лают псы, когда рычит лев. Само время стало вязким, тягучим и недвижимым. Только ли здесь, или застыли вдалеке мавры на своих аргамаках, замер в море бьющийся с волнами корабль, повисли в воздухе птицы, не успел внезапно остановившийся нож убийцы коснуться груди несчастного? Но… Так ли это важно, когда серебристый свет одного из Князей Тьмы, облекшегося во плоть, заполнил ставшее столь маленьким пространство башни?

Тот, кто наверняка сидел ошую Сатаны, не стал набрасываться на Рамоны, как его мелкие прислуюники. Да и не удивительно – он был выше этого. Антарес наверняка жил обманом, ложью, смущением умов верующих и склонению их ко тьме. Лгал он и сейчас, искусно переплетая вранье с полуправдой.
Может, она и вправду могла позвать его в любой момент, не открывая врат в Бездну? Возможно. Но тогда это означает только одно – вся ее вера в избавление от одержимости оказалась одной сплошной иллюзией. Нечистый просто затих, затаился, выжидая момента, чтобы вновь опутать ее сетями своих слов. А может, просто переключился на другую игрушку.
Он шел, сжимая в руке белый цветок – словно только что покинул райские кущи по ее зову. Шел неторопливо, размеренно, ничего не опасаясь. Даже интонации его – участливые, заинтересованные, приправленные легкой ноткой грусти внушали доверие. Демон бил по самому больному: гораздо проще было бы, если он попытался убить ее. Но, с другой стороны, если Враг рода человеческого пытается использовать в своих целях все самое лучшее, что есть в людях, то это не может не обнадеживать: значит, хорошего в людях все-таки больше, чем плохого.

И как не спасла свеча от тьмы вокруг, так не помог и обережный круг: слишком слабыми, слишком малыми оказались знания дона Руиса. Что же, щит выпал из руки – но оставался меч веры. Прислужник Сатанаилов мог говорить все, что угодно, мог сколько пожелает кичиться своей прозорливостью и изображать расположение к Скорпиону – Рамона ему не верила и не собиралась верить.
Она должна изгнать его: ради той, которую он некогда совратил, ради потомков ее, ради Тересы и Мерседес, ради матери и брата, ради всех людей. И если для изгнания его надо пролить кровь, Рамона не убоится. Просто нужно больше крови.

Вот только… Демон явно представлял, что она сделает, и надежная, верная сталь обратилась в цветок, которого вообще не может существовать в природе. Неужели Антарес боится? Значит, надо идти дальше. Нет кинжала – не помеха.
С отвращением отбросив адское растение, Скорпион без трепета погрузила ногти в рану, расширяя, углубляя ее. Зашипев от боли, она почувствовала, как брызнули из глаз слезы боли и ненависти. А затем, словно бы этого было мало, Проклятая поднесла окровавленную правую руку ко рту и вцепившись в край пореза зубами, резко рванула.

Боль заполняла сознание, и она покачнулась, только чудом устояв. Опустила руку, позволяя крови обильно политься по опущенным вниз пальцам, капая на безучастный камень. Всем сердцем девочка хотела только одного: навек изгнать лживое чудовище в ту темную дыру, откуда он явился.
- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Exsurgat Deus et dissipentur inimici ejus: et fugiant qui oderunt eum a facie ejus. Sicut deficit fumus, deficiant: sicut fluit cera a facie ignis, sic pereant peccatores a facie Dei. Антарес! Полученное от тебя отдаю с кровью! Amen!
На провокации не поддаемся, режем запястье и снова пробуем изгнать.
Отредактировано 11.02.2020 в 12:40
20

DungeonMaster Магистр
11.02.2020 15:31
  =  
Иногда бывает, что нет времени подумать. Нет времени оглядеться.
Ногти в запястье.
Не работает! Почему не работает?!
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.
Охотно согласился с тобой Антарес, согласился нараспев. И читает, словно в церкви.
На твоих губах вкус крови, она бежит уже не каплями, а ярко-алой струей.
— Credo in Deum Patrem omnipotentem, creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum, qui conceptus est de Spíritu Sancto, natus ex María Vírgine, passus sub Pontio Pilato, crucifíxus, mortuus, et sepultus, descendit ad inferos, tertia die resurrexit a mortuis, ascendit ad caelos, sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis, inde venturus est judicare vivos et mortuos. Credo in Spíritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam. Amen.
Наконец ты видишь, что пошло не так. Как капли дождя замерли в воздухе, так и капли крови не коснулись земли...
Больно. Очень больно.
Антариэль прекратил молитву, осенил себя крестом и легкая полуулыбка возникла на его лице.
— Кажется пора прощаться. Ибо такова твоя воля.
21

С каждым словом “Credo", слетающим с губ демона, и без того растерявшаяся Рамона все больше и больше бледнела. Сквозь пелену слез она видела, как Серебряный пел благословенные строки, и никак не могла взять в толк: как демон способен на такое? Почему он не изгоняется? Что она сделала неправильно?
Или ангел перед ней – не Падший? Что если он – верный сын Спасителя, пытающийся помочь ей и людям, а она его пытается изгнать? Это же тогда наверняка страшный, несмываемый грех! Господь Вседержитель, дай знак, помоги осознать!
Нет знака. Ничего нет. Замер весь мир вокруг, застыл каменным изваянием – осталась только она, да этот… это существо. Ни ветра, ни запаха, ни дождя – нет ничего. За что держаться, за что ухватиться, в чем найти ответ? Вокруг одна пустота.

Пустота! Это и есть – ответ!
Антареса не сопровождает ни светлый хорал, не слышно ни пения птиц, ни звуков природы – а разве твари Божие, да и весь мир замолкли бы при появлении Ангела? Конечно нет! Разве священники, алхимики, астрологи, пытавшиеся исцелить ее в детстве от одержимости, не признали бы а нем белокрылого вестника? Полноте! Да и можно ли быть одержимой ангелом? К тому же, будь он чист, разве не прекратил бы он тревожить ее только лишь от праведных молитв? Конечно нет! Он пуст и мертв, он даже не сказал, что он ангел, а не демон!
Вот только… Как объяснить его молитву? Как он мог осенить себя крестным знамением? Боль, проклятая боль и непрошенные слезы мешают думать, не дают сосредоточиться, и Рамона уже привычно прокусывает губу, заглушая одну боль другой. “Думай, думай, времени есть только несколько ударов сердца, чтобы понять”!
Ложь! Ложь-ложь-ложь-ложь-ложь-ложь-ложь! Обман, иллюзия, мираж! Вся эта молитва, этот крест – все ей кажется! На самом деле чудовище стоит и хихикает, или читает дьявольский псалом, а ей кажется иное! Вот она – разгадка!

Девочка опустила голову, скрывая за водопадом волос победную улыбку. И мигом поняла еще один свой просчет – капли крови не достигали земли! Решение пришло сразу же. Пускай демон изображает печальную готовность попрощаться – она еще успеет нанести удар, успеет ужалить. Ведь она, черт побери, Скорпион!
Как там было сказано? Кровь – в малую фигуру, большого круга – не покидать. Вот и хорошо. Так и сделаем. Лицо Рамоны исказила злая, жестокая ухмылка. Боль, слезы – все это стало не неподъемным грузом на плечах, но крылами за спиной. Надо всего-то малость: резко рвануться и прижать окровавленную руку к символу: коли кровь не течет сама, надо ее доставить. Она изгонит лжеца, изгонит. А коли ошибется, и перед ней и вправду ангел – тому ничего не будет, а Создатель поймет и простит. Amen.
Резкий рывок, пытаемся по заветам дона Руиса прижать окровавленную руку к малой фигуре. Большой круг не покидаем, само собой.
22

DungeonMaster Магистр
12.02.2020 16:49
  =  
Однажды в детстве, когда Рамона играла с Лусией в салочки, произошел эпизод совершенно мелкий и незначительный, даже обычный. Девочка споткнулась и упала. Казалось бы, ничего особенного, уже в следующее мгновение бег продолжился, веселье сменилось весельем, но вот, в какой-то миг твоя подруга камеристка замечает — ты оставляешь за собой кровавые следы...
Ты попросту не заметила как разбила коленку. Подумаешь, ушиблась!
Сейчас ты сама нанесла себе рану. Сама поднесла ее к ледяному, мокрому после дождя, камню.
Демон не исчез, не закричал от боли, не провалился сквозь землю.
Только приблизился к тебе, ближе, еще ближе...
Неспешно провел пальцами в перчатке по спине, пока не нащупал что-то одному ему видимое, где-то на уровне сердца, только с другой стороны.
— То, что дал тебе забираю с кровью. Прощай.
И дернул.
Боли не было.
Может ли вообще болеть то, чего нет?
Больше Антарес ничего не говорит.
Он отходит, и в руке его два маленьких, несформировавшихся крылышка...
Но пальцы сжимаются, крепко-крепко, и на месте того, что было тебе дано и что ты отдала, осталась лишь горстка пыли.
Вспышка серебристого света.
Словно молния, только направленная не от неба к земле, а наоборот.
И снова тебя окатило как из ведра холодным дождем, снова вернулось инфернальное многогласие, даже пламя свечи горело как и прежде. Только твой демон исчез навеки, и еще что-то, чему нет названия.
— Мы победили.
Услышала ты голос барона Руиса.
Он говорит что-то еще, не иначе читает финальную часть заклинания, на сей раз на незнакомом языке.
И со временем даже сам Ад уходит в небытие, остаются лишь ночь и дождь.
Да одинокий белый цветок лежит на каменных плитах.
23

Он ушел. Ушел. И, видимо, никогда не вернется.
Стоявшая на коленях Рамона попросту рухнула – силы оставили ее. Сжавшись в комок на холодном камне, чувствуя хлестающие ее струи дождя, слушая вновь возопивших адских созданий, девочка беззвучно рыдала – от усталости, от боли, от бессилия понять, правильно ли она поступила. Кровь и слезы смешивались с водой, и ни тому, ни другому, казалось, не будет конца.
Плечи Скорпиона, еще недавно столь хищной, столь жесткой, сотрясали рыдания – но с губ слетали только тихие всхлипы, в которых густым варевом смешалось все, от облегчения до тоски. Болела не только глубокая рваная рана на спине, но и некой мистической, эфемерной болью саднили лопатки, откуда демон (демон ли?) забрал свой дар – крылья.

Вкус крови на губах, болезненные ощущения, ледяные капли и холодные плиты – все вместе создавало непередаваемую словами картину падения. Хотелось сжаться еще сильней, укрыться от людей и всего света, утонуть в этой тоске и страдании и обрести покой.
Покой – и ответ на вопрос, кем был Антарес. Как понять, прогнала ли она в страхе своем ангела, или смогла изгнать демона? Как, как скромным, ограниченным человеческим разумом найти ответ на вопрос?

Иллюзия, мираж, фата моргана… И крылья могли быть лишь в ее сознании, всего-то плодом дьявольской шутки – но они были до одури реальны. В том, что сделал Серебряный, Рамона почему-то не сомневалась ни на миг: он и вправду лишил ее возможности когда-нибудь воспарить. Вот только, если это был ангел, то не закрыл ли он тем ей дорогу на небеса? Не значит ли это, что и после смерти она обречена либо навек скитаться по земле духом беспокойным, либо будет незамедлительно утащена в Геенну, где ее плоть будут рвать и поглощать псы?
Или вид крыл – лишь морок? На деле же они огромные, черные – как у летучих мышей, что живут под крышей башни. Тогда они были и символом того, что она помечена Нечистым, и знаком, что когда-нибудь она сама может пополнить ряды прислужников Сатаны там внизу, под коркой земной тверди.

Одно Скорпион знала точно – она поступила правильно. Вот только легче или менее больно от этого не было. Вот уж воистину, подчас мы ставим правильный ответ и не находим нужного вопроса. И вопрос этот, по-видимому, ей было суждено унести с собой в могилу неразгаданным. Это пугало – загадка всегда таит в себе сомнение, коее словно могильный червь прогрызает дух и волю.
Жалко ей было одного – без крыльев никогда не получится летать во снах, не удастся увидеть Тересу и ее спасителей, не получится узнать, примирилась ли она с Мерседес. Никогда боле ей не удастся испытать тех возвышенно-низменных чувств, что охватывали ее далекую предшественницу. Никогда – и это слово ранило острее клинка.

Весь мир пульсировал брызгами черно-алого и золотого, сжимался и раскачивался, словно утлая лодчонка в шторм. Для Рамоны не стало ни башни, ни что-то говорившего дона Руиса, ни прошлого, ни настоящего. Только бьющаяся в такт сердца пульсация в глазах да медно-соленый вкус на губах, да разбивающиеся о качающуюся, такую непостоянную твердь плотные, крепкие капли дождя. Рассеиваясь от удара на множество мелких брызг, они напоминали девочке ее саму. И как разлетевшиеся капли объединялись и перерождались в лужицу, так должна была собраться и она.

Должна. Холодно. Пусто. Все качается. Дедушка? Дедушка, ты где, спаси меня – я слаба! Господь Вседержитель, Дева Мария милосердная, помогите мне, дайте надежду и опору! Дайте мне знак, что я сделала все правильно.
Кружится, болит, наливается свинцом голова. Глаза болят и за пятнами практически не видать капель. Сжавшаяся в позе эмбриона девочка отчаянно, словно попавший в силки кролик, стонет и затихает. Иногда милосерднее всего – беспамятство…
24

DungeonMaster Магистр
14.02.2020 00:00
  =  
Это была долгая ночь без сновидений.
Это было мрачное утро без грёз.
Солнечные лучи не прошлись по лицу, вырывая тебя из пустоты забытья.
Вместо них были две служанки, громко расхохотавшиеся над чем-то в комнате, прилегавшей к твоей.
— По содомски? Ишь какая она!
— Да говорю тебе, это все знают. Она и приехала-то к барону потому что устала каждую ночь Диавола срамом своим принимать.
— Гляди и вылечится! Сколько сюда ущербных прибывало...
— Цы! Ведьмой была ведьмой и останется, таких только Святая Инквизиция вылечит, ей даже наш благодетель не поможет.
Как в головах служанок укладывалась явная нелюбовь к проклятой дочери маркиза Лосойи, о которой, не иначе, наслышаны были все до самого Мадрида, с мыслью о прекрасном бароне-благодетеле, а по совместительству чернокнижника, остается загадкой. Не такой уж и сложной, пообщайся Рамона с народом она наверняка узнала бы, что крестьяне делят всех колдунов на хороших и плохих, но если Руис в их представлении лечил больных, посылал хороший урожай и отводил беду, то все чужаки, пришельцы извне, мигом наделялись инфернальными чертами.

Важно другое, ты ведь вылечилась!

Но для них ничего не изменилось.
Прокричи громко, на весь мир, что отдала, расскажи в подробностях, поклянись — и всё равно они заподозрят тебя в неискренности. Совсем как очень дорогие врачи, стоит больному заявить им о своем выздоровлении, они тотчас же найдут признаки того, что болезнь не только не ушла, но стала куда глубже и опаснее. Все знают, хороший способ выявить ведьму, это бросить ее в реку. Выплывет — значит демоны помогают ей. Не выплывет — оставили, упокой Господь ее душу.

Куда важнее, что изменилось для тебя?
Дело ведь не ограничилось уродливым шрамом на запястье, по каким обычно узнают неудавшихся самоубийц...
Поначалу, тебе казалось, ты стала видеть хуже. Потом поняла, мир попросту поблек, там, где раньше глаз видел сотни оттенков, теперь находились два десятка. Всё тело ломило, внезапно, ты стала замечать, что простые действия вроде дыхания стали представлять определенное затруднение, груди не хватает воздуха. В середине спины, там, где между лопатками образуется впадина, будто что-то сжалось в комок, не доставляющий боли, не стесняющий движений, но само ощущение — там что-то есть, пугало...
Страшно хотелось вина. Неразбавленного.
Вот только тело тут совсем ни при чём.
Нет, во всем виновата пустота, зудящая пустота, проходящая от желудка до сердца.
Когда человек голоден, у него ноет живот. Когда хочет пить — пересыхает в горле. Когда нуждается в ласке, ноет в паху. Но ты нуждалась... Сама не знаешь в чем.
Может для начала сойдёт вино?

В дверь постучали.
— Сиятельная сеньора, Вы проснулись?
Та самая служанка, некогда рассуждавшая о твоих интимных пристрастиях и способах их исправления. Но теперь в голосе ни следа былого презрения, он до того подобострастен, что невольно усомнишься, действительно ли слышала что слышала или слышишь что слышишь?
— Барон ожидает Вас к завтраку!

Вскоре ты уже сидела за столом, а Габриэль Руис с энтузиазмом рассказывал, как хорошо всё прошло.
— Видите, я ведь говорил, природа это не приговор. Вы закрыли злу дорогу в этот мир, поставили точку в вековой истории — кто знает, сколько лет демон пользовался вашими предками! Да, никто никогда не узнает об этой маленькой победе в борьбе Света и Тьмы, но это всё же победа и одержали ее мы с Вами. Мир стал лучше сегодня.
Лучше ли?
— Кстати, вчера Вы изъявили желание учиться у меня. Разумеется, я готов передать Вам часть моих знаний и буду рад принимать Вас столько, сколько Вы пожелаете.
— Ваше благородие! Сиятельная сеньора!
Донесся голос одного из рыцарей, возникшего так внезапно, что впору было бы вздрогнуть.
— Срочные вести! Мятежник Антонио был замечен сегодня одним из крестьян, он и его люди бегут на восток. При них большой обоз с ценностями.
Не иначе ловчий понимая, что не удержит Лосойю, бежал, предварительно ограбив замок. Стало быть история действительно близится к концу, возвращение отца сделалось неизбежным, для твоего рода война окончена... Или нет? Не заслуживает ли Антонио смерти от твоей руки? Конюх Педро наверное не усомнится.
— Я пошлю грамоты восточным соседям. Они поймают его, не из любви ко мне или Вам так из жажды наживы.
Спокойно рассудил Габриэль.
— Моё приглашение в силе, но если пожелаете, я отправлю Вас к отцу.

Состояние Рамоны изменилось. Теперь внутри нее пустота, которую не заполнить ни бичом, ни молитвами ни книгами. Пока ято поможет вино, много вина. Что будет дальше? Кто знает...

Выбор —
— Обучение.
— Месть.
— К отцу.
25

Хрупкий могильный покой сна, столь милостивый к исстрадавшейся девочке, был безжалостно сорван людскими голосами. Разбитая, чувствующая себя наподобе выползшего из могилы кадавра Рамона по первости не испытывала к разбудившим ее ничего, кроме ненависти. Но чувство это, столь бы казалось похожее на то, что она испытывала к Антонио до того, как покинула стены Лосойи, на поверку оказалось пустым и поверхностным – так относятся к камню, попавшему под ноги, или к неудачно подвернувшемуся углу стола, но никак не к живым созданиям.
К тому же одновременно с этим вяло-серым чувством проснулся и голос разума – или совести. Коли она сама сразилась с демоном за то, чтобы мир Божий еще чуть-чуть пожил, как она может испытывать беспричинную озлобленность к созданиям его, виновным лишь в собственном скудоумии да в том, что живут и радуются, не зная горя. Благо ли это – нет. Вот только понимая, что не собирается устраивать выволочку разбудившей ее челяди, Рамона не чувствовала ни душевного спокойствия от доброго дела, ни некоторой искорки гордости за то, что она старается жить по заветам Христовым.

Положа руку на сердце, она не чувствовала ничего. Вернее даже не так – она чувствовала Ничто. Ни радости, ни удовлетворения от сделанного, только пустоту и черноту, словно бы произошло разлитие черной желчи или вся кровь ее стала флегмой. Будто страшный зверь-осьминог сжал ее щупальцами тоски, выдавливая все светлое, теплое, чистое.
Остался только один надежный якорь – осознание выполненного долга. Она сделала то, что ждал от нее Господь, а уж цена… Что значат ее жизнь и счастье по сравнению со сделанным? Прах и пыль под ногами. Пускай ей не верят, пускай она никогда не услышит слов благодарности и утешения, но и на смертном одре ее будет греть мысль о том, что она исполнила предначертанное. Что значит цена перед целью? И что значит жизнь и счастье людское, если их требуется положить на алтарь долга? Ничто – еще большее ничто, чем то, что поселилось в ее сердце.

Новое ли это испытание Господне, или последняя месть от демона – неведомо. А может, это дар ощущать мир таким, как он есть на самом деле, без радужной пелены? Вспомнились строки в книге кого-то из алхимиков, показавшиеся ей тогда еретическими: «Если Бог нас и вправду любил, он давно уже умер от горя". Что если эта серость есть то, как видят мир людей сверху? Поэтому ей тяжело дышать, сложно двигаться…
А может и вправду проклятие. Или болезнь – победить Тварь и остаться неповрежденной духом и телом вряд ли возможно: она не святая подвижница. Тогда остается только прожить отмерянный срок и тихо зачахнуть. Но как бы плохо не было, она ни за что не наложит на себя руки – это не только противно Богу, это еще и свидетельство слабости: а она не может, не должна быть слабой.

Хотелось вина. Хотелось напиться до такого состояния, чтобы забыться. Но Рамона запретила себе – ей не хотелось быть похожей на старого Фагундо. Да и первое желание возникающее часто ошибочно и ложно: оно нашептывается демонами, чтобы сбить добрых христиан с пути истинного. А она, Рамона де ла Ригера, внучка великого Хайме, честная дщерь Господня, коей долженствует быть сильной духом. Да и еще вино затуманивает разум и ослабляет боль – а пока она боль чувствует, она еще жива. Назло всем. Назло демону. Антаресу.

Визит служанки – первого человека, которого она увидела после освобождения, также не принес ничего. Создавалось подспудное ощущение, что перед ней не человек, а кукла или паяц – оборвешь ниточки, и она упадет. Это будет не смертью – это просто была вещь, а теперь ее нет. Ответив коротко: "Да", Проклятая с помощью девушки оделась и вскоре спустилась в залу – медленно, нерешительно, часто останавливаясь и переводя дух.
Но если платье ее, глубокого зеленого цвета, с длинными рукавами, убранными тонкой серебряной нитью, и изящная белая пелерина соответствовали мероприятию – завтраку с хозяином замка, то наспех собранные и прикрытые чепцом волосы прямо-таки вопили о том, сколь безразлично девушке все происходящее.
Да и выражение лица выдавало Рамону с головой – сил держать тон у нее не было. Да и желания, признаться тоже. Глубоко запавшие глаза, плотно сжатые в тонкую нить губы, поселившаяся во взоре тоска – нет, не такой должна приходить к хозяину дома, где гостит, благородная синьора. Девушка все это осознавала, но ни душевных, ни физических сил хоть что-нибудь предпринять у нее не было.

Зато дон Руис просто лучился энтузиазмом, рассуждая о происшедшем. Рамона же вяло копалась в тарелке, молча кивая мужчине и чуть взбодрившись только после принесенных стремительно ворвавшимся в залу рыцарем вестей. Ранее все время молчавшая, она наконец услышала то, чего ждала, и ответила на прямо поставленный вопрос. Вот только вместо звонкого, чистого голоса теперь звучал негромкий, надтреснутый шелест:
- Благодарю вас, дон Руис, за помощь. Хотя скорее помогала я – основная заслуга ваша. Я постараюсь ответить согласием на ваше предложение, но сначала меня ждет другая цель. Кровь должна пролиться за кровь. Антонио не должен бежать: я хочу, чтобы он предстал передо мной живым. И я не буду сидеть здесь, пока вы и ваши благородные соседи спасаете Лосойю. Я должна быть там. Сначала – месть. А потом я вернусь.
Дилемма:
Я мстю и мстя моя будет ужасна!
26

Партия: 

Добавить сообщение

Нельзя добавлять сообщения в архивной комнате.