Набор игроков

- Yet another X-COM module
- Хроника Паламедианских миров. Операция на Джуде
- [PF] Проклятие Багрового трона
- [GURPS] Бесконечные миры
- О дивный, старый мир
- Rimworld: Бей первым, Фредди
- Как правильно Мир Спасать.
- Пути народов
- Последний Человек
- [D&D 5e]Крысобои&УИК: Убей дюжину крыс
- Турнир изощренных ругательств
- Первородные. Новый Рассвет [D&D 5E (NC-21)]
- Lost Angels of Night: La Danza de los Muertos
- [D&D 5] Хроники Звезднорожденных
- Право на смерть
- Путь Киберниндзя. Месть Пса.
- Отражение
- Тэрра Фаринаэ: ростки пшеницы
- Through the Breach: Brand New Story
- Каллиграфия

Завершенные игры

Форум

- Общий (10650)
- Игровые системы (5246)
- Набор игроков/поиск мастера (32972)
- Котёл идей (316)
- Конкурсы (6548)
- Под столом (15650)
- Улучшение сайта (6427)
- Ошибки (2957)
- Для новичков (2888)
- Новости проекта (7826)
- Неролевые игры (5584)

Личный кабинет: IoanSergeich

Статус: ☩ 1Пет: 3:4 ☩
Дата регистрации: 31.07.2014
Рейтинг: +182
Подано голосов: 55
Последний визит: 09.12.2018 14:29

Нарушения: 0/6

Контакты

ICQ: Номер не указан
Jabber: Не указан
Местоположение: Российская Федерация
Сайт: ioannsergeich@yandex.ru

О себе

Живя и работая в этом мире, мы должны быть внутренне свободны от него.
      «Каждая эпоха — сознательно или подсознательно — живет тем, что родилось в головах мыслителей, влияние которых она на себе испытывает». Пока в человеке жива вера в пророка, влияние религии испытывает все человечество, и эра религии отсчитывается по другим часам, нежели эра в ее историко-культурном смысле, и часы ее тоже иные — в них нет неминуемого перескока стрелки с часа на час, она начинает свое течение с рождения человечества и иссякает по мере его вырождения, часы же ее песочные, и песок в них — нравственность.
      Пока в человеке бурлит жажда к самопознанию, сподвигающая его познать других для других, он питается полемикой с философом, а человечество испытывает влияние философии. Часы же философии мы часто не замечаем, ибо это биологические часы, начинающие свой ход от постановки вопроса о религии. Немногие слышат их биение, поскольку часто вокруг так шумно, что не слышно даже сердца, и самое ужасное, что, привыкая к шуму, человек становится его эхом. Но часы все же неспешно тикают, достигая нового дня, порой, тайно для их владельца. Даже после смерти его, секундная стрелка философии отзвуком является предкам, ей суждено затихнуть при глухоте человечества, но кто знает, когда она прогремит могучим отбоем в жилах культуры и разбудит человека, ныне засыпающего под ровное мурлыканье ее биения.
      Пока в человеке теплится недоверие к лжи, пока его душевный иммунитет не сдается, он испытывает влияние искусства. И эпохи он отмеряет по биению заводных часов искусства. М. И. Цветаева чутко прочувствовала веяние времени, сказав, что «гений даёт имя эпохе, настолько он — она, даже если она этого не доосознаёт». Сегодня мы со стяжанием сердца ждем отбоя заведенных с советских времен часов искусства, но все не слышим его, списывая продолжительность их бесшумного сна на тяжелую ночь в прежние годы. У нас нет сомнения, что их забыли завести, ровно как и нет у нас ощущения того, что они заклинили. При этом мы живем не верой в скорую встряску, а надеждой на нее — мы не готовимся к ней, а ждем ее, что делает нас беспомощными; мы залезаем в горло голодного времени, забывая, что сами движем секундной стрелкой искусства. Сегодня мы изредка случайно касаемся ее и радуемся ее повороту, но на самом же деле ждем хода от незаведенных часов, а «человек, который понапрасну теряет время, сам не замечает, как стареет».
      Мы живем религией, философией и искусством, они воспитывают в нас истинного мыслителя, полемизирующего с общественными интересами и расхожими в обществе надэтическими фразами. Но зачем-то отдаляемся от этих граней мышления, не отказываясь от своей воли к жизни, но переставая видеть ее в других, что грозит катастрофой. Пока еще грозит, но мы идем себе в унылое время, не отвлекаясь на предупреждения и предостережения, не вспоминая светлые идеалы искусства, покорно согласившись на предложенные обществом вещные богатства в обмен на мыслящее человеческое мышление. «Общество служит интересам этики, когда оно санкционирует законом ее элементарные правила и передает из поколения в поколение этические идеи. В этом его большая заслуга, и мы благодарны ему. Но это же общество все время задерживает развитие этики, беря на себя роль этического воспитателя, что совершенно не входит в его функции. Этическим воспитателем является только этически мыслящий и борющийся за этику человек».
      «Мы служим обществу, не принося себя в жертву ему. Мы не разрешаем ему опекать нас в вопросах этики, подобно тому, как скрипач не будет брать уроки музыки у контрабасиста. Ни на одно мгновение не должно оставлять нас недоверие к идеалам, создаваемым обществом, и убеждениям, господствующим в нем. Мы знаем, что общество преисполнено глупости и намерено обманывать нас относительно вопросов гуманности. Общество - ненадежная и к тому же слепая лошадь. Горе кучеру, если он заснет!» Кучер же искусства никогда не спит, ибо искусство не знает усталости, однако он все равно, видя, что творчество уходит в пропасть, не может пошевельнуться. В желании что-то сделать, он бьется мыслью о поводья, но не может поднять рук; он хочет окрикнуть свою лошадь, но не может раскрыть рта. Судорога путаницы и суматошных интересов овладела им, двигающим искусство. Преодолевая одну судорогу отравленного мышления, он застывает во второй, третьей, четвертой. Он зрит свою смерть, он хочет уйти от нее, но он прикован параличом мышления к запутанным суждениям об искусстве. Оправдывая свое положение равнодушием общества, он не принимает горьких пилюль достижений искусства, он отказывается от них, боясь найти в неустанной борьбе за искусство и в подвиге нравственного самопожертвования ради человечества несчастье. В этой беспомощности, рожденной самообманом, человек лишь уповает на то, что искусство разовьется само, что если оно и обладает подобной силой нравственного, то само вылечит весь мир. Но искусство начинается там, где кончаются надежды. Искусство создается самим человеком. И в параличе творца, оно само впадает в паралич. Отказавшись от религии, от собственной философии, человек ввел в анабиоз и искусство. Он лишился мышления и вверг человечество и всю окультуренную природу в хаос бескультурья.
      Только мыслящее мышление способно противостоять крену жизневоззрения. Искусство призывает людей всех наций, народов и государств к новому Возрождению, возрождению мышления, словами: «Вы не имеете права сказать — я буду тем либо другим, потому что считаю, что так я добьюсь наибольшего счастья. Вы должны быть теми, кем вы должны быть, честными и знающими, не отделяющими себя от мира, сопереживающими миру, ощущающими мир в себе. Не имеет значения, счастливы ли вы согласно общепринятым меркам или нет».
      «Негласно должно сложиться новое общественное мнение. нынешнее поддерживается прессой, пропагандой, организациями, а также имеющимися финансовыми и другими средствами подкупа и нажима. Этому противоестественному распространению идей следует противопоставить естественное, идущее от человека к человеку и принимающее в расчет только правду мысли и восприимчивость к правде» . Убежден, что самая личная и сокровенная, но несмотря на это даруемая всем, мысль, не выдуманная, а выстраданная, которая способна устоять под ржавым натиском лжи — это мысль, переданная с помощью искусства. Это само искусство, присягнувшее на верность человечеству. Истинное искусство, борющееся со всяким хамством, ибо таков долг его и такова суть его — сплочение человечества против бескультурья во всех его обликах. И если мы вновь начнем благоговеть перед искусством, то научимся благоговеть и перед жизнью, ибо научимся ценить всякую, даже выдуманную, жизнь. Да, лжи сегодня больше чем искренней правды, но именно этим примитивным и естественным для нас приемом, стремлением к искусству, мы одержим победу над Голиафом невежества. Искусство всегда возвышало человека, и если мы возвысим искусство, то уже не уменьшимся — мы станем нравственными великанами и разобьем гнойник лжи, выплаканный нашей культурой! Хотя и «окончился век великанов», «мы карлики, но стоящие на плечах тех гигантов… Поэтому, даже при нашей малости, видим дальше, чем они…»

Личная почта

Игры

Ведет:

Участвует:

Лучший ход

      Евгений Александрович был в Раю. Казалось бы, ему немного и осталось до переезда в «классический» Рай, но местный домовой сам сотворил себе Рай в этом расходящемся по швам шалаше. И ничто в этом непрестанно культивируемом блаженстве пребывания за рабочим столом не могло вывести Евгения Александровича из состояния мягкого душевного трепета. Ему казались воздушными просиженные скрипящие стулья, свежим и животворящим представлялся ему спертый воздух; за Висячие Сады принимал он засушенные на подоконниках цветы в неоднократно побитых горшках, а за Александрийский маяк – кулер, к которому стекались все сотрудники как к спасительному огоньку в ночи. Вообще, потерянность этого места во времени воспринималась Евгением Александровичем как прикосновение ко вневременности, миру инобытия, бреши в пространственно-временном континууме, в который почему-то заходили клиенты и начальство. Надо сказать, что всякое инородное этому месту существо встречалось некогда почетным работником с такой же опасливой радушливостью, что и теоретическая встреча им инопланетянина, приземлившегося на Землю: Евгению Санычу было безумно интересно расспросить гостя о семье, быте, культуре, предпочтениях в прессе, погоде и пробках вне кадровой конторы, но всякое посягательство на «святая святых», то есть на эту самую контору, расценивалось местным первосвященником как богохульство за которое предписывалось побивание камнями. Так же он воспринял некогда уход на пенсию его закадычного друга и его замену Бухим, что было для Евгения Александровича одной из труб апокалипсиса. Долго не мог он привыкнуть к здешнему Колоссу Родосскому, но и это чудо света вскоре было принято его чутким розовым сердцем. Сейчас же, когда Бухой пошел за кофе, Евгений Александрович, сидевший за соседним столом, добродушно взглянул на встающего коллегу и улыбнулся усами, заискивающе подняв брови – он всегда так делал, когда хотел, чтобы его слова были восприняты как нечто сокровенное, но несерьезное одновременно. Так вот, когда Бухой проходил мимо, протискиваясь между столов, то вечный пролетарий, доставая из-под стола термос, проводил его бодрой речью, снабженной не менее по-стариковски бодрыми жестами:
      — А у меня вот свой чай, Егор Палыч, да. — Все в конторе (от уборщиц до начальства) не просто знали этот факт, но уже терпеть не могли его очередной огласки, однако его усвоенность для Евгения Саныча казалась неочевидной. — Я сюда завариваю каждое утро индийский чай. В «Магните» он, кстати, дешевле, чем в «Пятерочке» на шесть рублей. Я каждый день хожу проверять, да. У меня как: выходишь из трамвая, а тут (я же на проспекте живу, направо от перекрестка), тут на углу «Пятерочка». И я тут же, как Чацкай, с корабля на бал, за картошкой в нее захожу. Почему? Потому что там картошка немытая и маленькая чаще всего, а это дешевле и вообще. А потом иду в «Магнит», это чуть дальше от моего дома, за аркой там есть такой проходик мимо площадки. И там я беру чай и вафли. Но про вафли-то я уже сто раз рассказывал, так что знаете. Вот. А сегодня, вы не поверите, заварил кроме черного индийского сюда еще и пакетик зеленого. Очень озорно должно получиться, решил я. Вот так вот. — Бухой скрылся за горизонтом где-то на втором предложении, но это не мешало Евгению Санычу философствовать на весь этаж. — Коллеги, может хочет кто-нибудь? Несите-ка сюда ваши стаканчики, ну-ка, бахнем чайковского, так сказать. Давайте-давайте, не стесняйтесь, берите, что вы.
      Непередаваемый запах дешевого чая, индийского и зеленого, чуть не материализовался в еще одного сотрудника, заполнив собой весь этаж. Евгений Александрович налил напиток в крышку термоса, взял внушительную стопку бумаг со своего стола и отправился покорять сердца сотрудниц. Но я бы остановился у стола генерала чайных войск, потому что это рабочее место явно выделялось из всех остальных. Во-первых, потому что за ним не было компьютера. Когда-то его сюда ставили, но он оставался прикрытым салфеточкой. Во-вторых, стол был покрыт зеленой скатертью в желтый горошек. В-третьих, на столе стояла чернильница с перьевой ручкой, которую никому не позволялось трогать. Тут же для нервных клиентов, которым бы только что-нибудь потрепать в руках, лежал целый набор шариковых ручек, связанный синей резиночкой. Да, у Евгения Александровича не было чувства вкуса. Для него степень красоты определялась степенью яркости и колоритности цветов. Кстати, именно из этих положений он пришел сегодня в малиновом галстуке. В-четвертых, на столе был идеальный порядок. Такой порядок и комфорт, что это был один из приличных островков в офисе, на которой было не стыдно запустить клиента.
      А владелец этого рабочего места тем временем дошаркал (да, это он протер весь линолеум) до Алисы Селезневой. Он любил эту девушку, но про себя называл ее «деви́цей». Он покосился на сотрудницу, но понял, что скорее всего она вновь откажет ему в помощи. Постояв так еще минуты две, он все же двинул дальше. «Шоколадку», как он называл Ильзео, он тоже прошел мимо, потому что отважно сражался за вафли в нескончаемой чайной битве поколений и, не находя Катеньки, подошел к Векшинской. Делать было нечего – Евгений Александрович знал, что его усики не работают на мужчин, так что… Векшинская. Саныч считал ее старой девой, хотя был куда старшее ее. Он огляделся. Да, Катеньки не было. Ну, значит только Векшинская…
      — Ангел мой, солнышко. — Тихонько промурлыкал Евгений Александрович и все в офисе поняли, о чем будет монолог. Но наш Казанова не был из тех, кто, забросив удочку, сразу же выбрасывает крючок на сушу. Он покряхтел, отпил чаю, громко хлюпая, вытер усы и продолжил: — Душа моя, милочка. Смотрите, что я принес вам. Вот, это все надо внести в компьютер, я все заполнил и сделал, так что да, только внести, — и положил на клавиатуру стопку бумаг, заполненными аккуратно выведенными буковками. — Это же не займет у вас много времени, правда? Конечно нет, ласточка моя. Зато как я буду вам благодарен. Ведь эти бездушные машины так уничтожают мозг, понимаете. Это вредно, это нечеловечно. Так что займитесь этим вы, пожалуйста. С меня шоколадка, обещаю. Нет, не вы, Лизанька, — поднял он голос в направлении Ильзео. — В общем-то, смотрите, у вас как раз есть полтора часа, солнышко. Но можете разделить с кем-нибудь, конечно. У вас свобода творчества, ангел мой! Ах, творчество, творчество… Ну, не буду отвлекать вас, дорогая. У меня и без того много дел, не буду отвлекаться на постороннее. Спасибо вам еще раз. Спасибо.
      И пошел-пошел к своему месту, не глядя на Векшинскую, громко посасывая чай из крышки термоса.