Магия рифм | ходы игроков | Лесной лагерь

 
DungeonMaster Vilks
11.06.2018 14:31
  =  
На Петляющем Тракте, ведущим к цветущей Юзане, столице Центрального Королевства, сердца Северного Побережья, починившего себе вся близлежащие государства, в начале осени было особенно людно. Вызревали овощи и зерно, и вереницы торговцев и перекупщиков продовольствия не иссякали — а вместе с их пестрыми караванами шли и вооруженные отряды наемных охранников. Даже в мирное время найдется, кому покуситься на добро честных граждан — в густых лесах подстерегали неистребимые банды грабителей, ищущих легкой наживы.
Оживления добавляли и направляющиеся в столицу гости, желающие полюбоваться традиционными праздниками, а то и принять в них участие. В Юзане вовсю шла подготовка к Ночи Распахнутых Небес, торжества по случаю завершения сбора урожая, своеобразной точке отсчета времени, поры, когда граница между мирами особенно тонка, и можно случайно встретить духа или призрака. Или вполне материального обитателя какого-нибудь смежного мира, по ошибке забредшего в чужую для него реальность. Как правило, жители соприкасающихся миров не проявляли друг к другу особенного интереса — никаких войн, благодаря налаженной государственными магами дипломатии. Просто все знали, что где-то там далеко обитают странные создания вроде полулюдей-полуконей, или крылатые племена, которые иногда могут появиться в здешних краях, странствовать по миру — да и возвратиться восвояси. Реже попадались те, кто сам побывал в загадочных местах, этими диковинными существами населенных — по их противоречивым приукрашенным рассказам, там все устроено так же, как и под солнцем, да только в диковинку уже сами люди, эльфы, орки и прочие местные, и глазеют уже на них.
Отмечали ночь Распахнутых Небес с размахом — гулял весь честной народ. Праздновались свадьбы (по поверю, союзы, заключенные по осени, были нерушимыми, или, во всяком случае, очень прочными), заключались сделки, приносились клятвы сюзеренам, проходили многочисленные рыцарские поединки — и особенно зрелищное представление, собирающее массу зрителей: Королевский Турнир Менестрелей. Победить в нем — предел мечтаний любого певца, от титулованного придворного миннезингера до бродячего барда без роду, без племени. И не только потому, что победа гарантирует успех у публики на год вперед и возможность остаться при дворе и преподавать в Лире — школе высших искусств, объединяющей мастеров в разных областях (там и музыканты, и поэты, и танцоры, и живописцы). Признанный сильнейшим исполнитель получал особенную награду - неприкосновенность. Обладатель вырезанного на теле волшебного символа, знака Творца, который невозможно подделать, не мог быть убит или продан в рабство, или покалечен — магическая кара немедленно бы обрушилась на головы его обидчиков, пытавшихся совершить злодеяние. Такая привилегия имела лишь одно исключение — справедливое наказание по приговору суда в случае, если сам носитель метки совершал преступление. Надо ли говорить о том, что за знак Творца стоило побороться, и желающих всегда было предостаточно.
Дорога к столице не даром получила такое название — она и правда вилась между поросшими лесом холмами, изредка перемежавшимися возделанными полями, число которых росло по мере приближения к городу, добраться до которого можно было также по Южному и Северному трактам и по водному пути — через Белый Залив и вверх по реке Шамай.
Однако, путники, конные и пешие, избравшие именно Петляющий Тракт, должны были быть готовы к долгому переходу, изнуряющим подъемам и спускам и необходимостью держаться настороже. За долгие годы вдоль всей дороги сформировались места стоянок, на которых раз за разом располагаются караваны — при самых крупных имелись трактиры и жилые постройки, но было множество маленьких лагерей, зачастую состоящих из каменного кострища да, в лучшем случае, бревенчатого сруба, в котором можно укрыться от непогоды.
Примерно так и выглядел Лесной Лагерь в трех днях пути от Юзаны: сложенные в круг закопченные валуны, да бревна-скамьи вокруг. Хочешь спрятаться от дождя — ставь шатер или сооружай навес, благо, можно наломать в лесу густых еловых веток. Если не жутко отходить в темную чащу от лагеря, окруженного обломками скал. Обычно здесь редко останавливалось сразу по несколько пришлых — но только не осенью, когда столица становится вдвойне привлекательной — и не только для честных, добропорядочных жителей, но и для проходимцев всех мастей.
Солнце уже зашло, и костер потрескивал в своем каменном обрамлении — сильный ветер рвал пламя, и искры так и летели во все стороны. Звезд и месяца видно не было — постепенно небо все больше затягивали тучи, грозя пролиться дождем. Впору было подумать, как лучше укрыться от непогоды. У огня собралось семеро странников — они не были знакомы друг с другом прежде, но долгая ночь располагала к тому, чтобы начать беседу и выяснит, кто куда держит путь.
Худой длинноволосый мужчина в видавшем виды балахоне, сидящий, прислонившись спиной к скале и сжимавший в правой руке простой деревянный посох, задумчиво поглядывал на небо и что-то бормотал себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. Он первым прибыл на стоянку, когда — неведомо, но, отдохнул он, или нет, уходить, по видимому, не торопился.
Еще двое путников, чьи стреноженные кони паслись поодаль, неспешно беседовали между собой: они походили на господина — мелкого землевладельца или торговца - и охранника с мечом. Вряд ли наниматель был дворянином — практически все благородные господа владели оружием, а при нем самом-то и кинжала-то на поясе не было.
Рядом с ним настраивал лютню рослый полуорк — несомненно, бард: выглядевший уверенным в себе и ничуть не обеспокоенным ни опасной близостью леса, ни грядущим ненастьем, он вполголоса напевал какой-то мотив:

Серебристая холка луны
Встала дыбом под звездным дождем:
Никому ничего не должны -
И поэтому больше не ждем!

И ступаем по своду небес,
Разгоняет наш вой облака:
Стая хищников выжженный лес
Покидает сквозь блеклый закат.

Нам преследовать Лебедя ввысь,
Убегать от шального Стрельца.
За спиною кометы рвались,
Предвещая начало конца.

В след нам эхо несет хриплый лай
Пса Большого — но нам все равно:
Небеса не похожи на Рай,
Но иного пути не дано.

Небеса не похожи на Ад -
И на самые страшные сны…
Свежей кровью забрызгал закат
Серебристую холку луны…

Пел полуорк неспешно, и казалось, что он сочиняет слова буквально на ходу, удачно попадая в ноты. Его бравый, немного эпатажный вид выдавали в нем профессионального актера и певца.
Оставшиеся трое путников тоже выглядели любопытно, хоть и каждый по-своему — сложно было представить другую такую разношерстую компанию: молоденькую девушку с короткой стрижкой, юркую и гибкую, одетую скромно и оттого неприметную, настоящего джинна, в настоящий момент не бесплотного, и аккуратную старушку с длинными седыми прядями, приехавшую на ослике, который теперь пощипывал травку в свете костра. Первой у костра оказалась пожилая женщина, чуть позже появился джинн, чье появление заставило господина с охранником удивленно переглянуться — а там подошла и девушка. И вот им предстояло коротать долгую осеннюю ночь, которая обещала быть отнюдь не ласковой.
Можно знакомиться друг с другом, общаться, петь песни, комментировать творчество полуорка, прятаться от плохой погоды, да что угодно — полная свобода действий!:)
Отредактировано 11.06.2018 в 15:43
1

бабуля Рута Texxi
11.06.2018 19:06
  =  
— Ишшь ты!.. — стоило полуорку смолкнуть, негромко протянула бабуля Рута в пространство, обращаясь то ли к Панфутию своему, то ли к шестёрке случайных попутчиков, а может и вовсе к тучам дырявым. Что вызывало такое изумление у старушки: сама песня иль певец — лишь гадать. Слова затейливые, такие в книжке тонким-тонким пёрышком бы писать. Да не простым — гусиным, а от дивной заморской птицы-павлины. И книжка та весом с добрый вилок капусты, по четырём краям у ней золочёные подковы, словно книжка и не книжка вовсе, а добрый конь из сказки. Держи — ускачет. В деревне-то не только таких не водилось — вовсе почитай никаких. Лишь у старосты тоже толстая, и на два вилка потянет, страницы мятые от времени, а кое-где плесенью от сырости поедены. Кто родился, кто помер, кто мешок зерна соседу должен, сколько монет с кого собрать пришлым на охрану. От волков, от злых бродяг, от орков. Но тонким павлиньим пёрышком в ней вовек не писали. Песню же, что вспыхнула над костром и смолкла, уносясь в небеса, только таким и писать, явно ту не в капусте отыскали, и тем чуднее глазеть на грубые руки, которыми бы дубину сжимать, а не лютню. Как не раздавит бедняжку. Какое уж тут пёрышко?! Пополам переломит и не заметит. Но певец с инструментом обращался нежно и словами дивными, что эльфу под стать скорее, играл умеючи. Сразу не уразумеешь, о чём те слова? Поди — пойми. А только голова сама вверх тянется, где плотными тучами надёжно звёзды укрыты. Не увидеть, лишь догадаться. А глаза защипало. С чего это вдруг?

— Ишшь ты!.. — сказать по-правде, так не только один лютнист, а вся их компания вполне достойна оказалась такого восклицания. Молодые-то по горам, по долам скачут, что козочки, а у бабули за день колени занемели — не разогнёшь, в поясницу вступило и пятая точка, не привычная, чтоб трясли и колотили её, как подсолнухи на маслобойне, мягкого просила. Не до того старой Руте оказалось, чтоб глазеть-дивиться. Панфутию-то что. Была бы трава помягче, а его наездница лихая, как спешилась, так чуть на землю не повалилась. Ноги, подлюки, давай придуриваться, что ходить разучились. Хорошо лопухи неподалёку нашлись. Большие, справные. Такими колени обвязать — благодать. Пока себя обихаживала, да усталость выколачивала — стемнело совсем. И тут-то только Рута ожила и принялась с открытым ртом разглядывать у костра собравшихся. Чудные люди. Да, полно, люди ли вовсе? Орков бабуля хоть нечасто, а встречала — на ярмарке кого только не увидишь, а вот такую чуду отродясь не видывала. Вроде бы и мужик, как мужик, одет только не по нашему, да и ладно. А вроде и нет. Прикоснёшься — дымком разлетится. Проверять бабуля, конечно, не стала. Да и спрашивать постеснялась, кто, мол, таков. Кажись, не одна она диву давалась, господа вона тоже переглядывались.

— Ишшь ты, проклятая! — тыкнула бабуля пальцем в небо: дождик, мол, собирается, решив ни своего удивления, ни растерянности компании не выдавать. Они-то, небось, и орков с лютнями, и девок в штанах, и мужиков странных навидались. Чем она хуже? — Надыть бы нам подкрепиться, пока не полило.

Кряхтя приподнялась, к мешку потянулась. Вывалила свои нехитрые пожитки: лепёшки, сыр, да кукурузные початки. Чай, не побрезгуют.

— Угощайтесь, чем богаты. Я бабуля Рута из Хромого Парася. Муни... мунестрель. — обняла феличу, зорко оглядела народ: не смеётся ли кто над ней? — Еду в столицу на турнир.

— Мунестрель, — повторила строго и, чтоб насмехаться не вздумали, вдарила по струнам. Не поверят же так. А чего спеть-то — вот задача. «Отелилась у Яськи корова»? Хороша песня, а после той, к звёздам летящей, на язык не ложится. Может про чёрта, что безлунной ночкой полез в хату к молодой вдове, да перепутал окна? Эх, любил покойный муж, когда Рута её ему пела. Как оно там:

А копыта-то двойные и на голове рога,
Между ног торчит у чёрта воот такая кочерга.

Покосилась бабуля Рута на молодуху в штанах. Нет, негоже при девице подобный срам распевать.

— Романтишеская баллада! — объявила бабуля важно, разогревая инструмент. Такую манеру подсмотрела она на постоялом дворе, где третьего дня очутилась. А сама «романтическая баллада», давно-давно позабытая, осталась с тех времён, когда была бабуля, ещё не бабулей, а справной девкой. И хотело тогда сердце, а чего — не ведомо. И совсем, казалось бы, та дурь под грузом лет померла, а вот поди ж ты — глянула на костёр, на звёзды эти, которые есть, а не видно их, на молодуху, яркую, весёлую, жизни полную, и помстился аромат, что лишь весной бывает. Когда цветёт всё, наперегонки цветёт, не успеть боится, глупое.

Голос у бабули совсем не старческий оказался: молодой, сильный. Голос, он вообще позже человека стареет. А иногда и не желает стареть вовсе.

Цвели все яблони в саду, медовый дух витал,
Когда Том Скворр, скача в опор, девицу увидал.
Сказал он ей, сдержав коня: — Поди, красотка, за меня.
Есть у меня отличный конь, седло на нем богато,
Горит в душе любви огонь, ужель ты мне не рада?

С усмешкой Тому говорит строптивая девица:
— Не для тебя на белый свет я вздумала родиться.
Не нужно было б вовсе мне ни сбруи, ни коня,
Когда б мне стало горячо от твоего огня.
Цветут все яблони в саду, ищи же свой цветок.
На запад хочешь ты ступай, а хочешь — на восток.

Том Скворр, загнал коня во двор, к её отцу пришёл
И разговор о свадьбе с ним, не мешкая, завёл:
— Нет сына у тебя, старик, могу я в том помочь.
Любовь в душе моей горит, отдай за меня дочь.
Не пожалеешь нипочём, приняв в семью меня,
В придачу с дорогим седлом получишь ты коня.

Сурово парня оглядев, отец так говорит:
— Что до любовного огня — не долго он горит.
Меня бы не заботил он, но дочь отдам тому,
Кто дом имеет и доход, достаточный в дому.
Цветут все яблони весной, ищи же свой цветок,
На запад хочешь ты скачи, а хочешь — на восток.

Подолом звёзд махнула лишь, сменяя солнце, ночь,
Наш Том девицу на коня взвалил и сгинул прочь.
Был у него отличный конь — увез, куда хотел,
В душе пылал любви огонь —Том Ирис овладел.

В росу роняли лепестки все яблони в саду,
Сказал ей Том: — Смеялась ты, знать, на свою беду.
Могла бы жизнь всю провести у моего огня,
А облетевшие цветы не любы для меня.
Цветут все яблони в садах — найду я свой цветок.
На запад может поверну, а может — на восток.

Тебя ж я видеть не хочу, ступай к отцу во двор,
Пусть сыщет мужа-богача, что примет твой позор.
Мог получить скупой старик и сбрую, и коня,
Теперь же только свой позор получит от меня.
Цветут все яблони в саду, пора искать цветок.
На запад я сейчас уйду, а может — на восток.

Девица слез не стала лить, а отвечает так:
— Что толку в краденой любви, подумай сам, дурак?
Тебе твой быстрый конь помог, ты телом овладел,
Души ж моей коснуться, Том, ты так и не сумел.
Цветут все яблони в саду, но растоптав цветок,
Ты осквернил и свой огонь, и мой зажечь не смог.

Иди ж, куда глядят глаза — ты не найдёшь любовь.
Огонь в душе твоей погас — не загорится вновь.
Мы оба встретились с тобой лишь на свою беду,
Вернуть хочу я поцелуй, а после — прочь уйду.

И Ирис Тома обняла, к губам его припав,
Рука же, к поясу прильнув, нащупала кинжал.
В грудь точен был удар ее, упал на землю Том,
А Ирис, взяв его коня, прочь поскакала в дом.

Был долог, труден путь, лежал — на запад, на восток,
И только к дому быстрый конь домчать никак не мог.
Оплакал девушку отец, привёл жену во двор,
Цветут сады из года в год, и спит в земле Том Скворр.
Лишь Ирис ищет всё свой сад, петляя по лесам,
Беспечный путник, хоронись, коль встретишь её сам.
Отредактировано 11.06.2018 в 19:33
2

Эйта Фиглярка Remira
15.06.2018 19:16
  =  
У Эйты был тяжелый день. Утром она доела всю ту нехитрую снедь, которую раздобыла накануне, поэтому голод дал о себе знать уже к полудню. Девушка завернула в небольшую деревеньку, где на маленькой площадушке среди покосившихся домиков устроила симпатичное веселое представление с фокусами и побесёнками. Во всяком случае, ей казалось, что оно было симпатичное и веселое. Однако крестьяне, судя по угрюмому выражению лиц и вялым хлопкам, думали совсем иначе. Когда она разбрелись, оставив в ее красном берете пригоршню орехов, Эйта тоже загрустила. Ненадолго. До следующей деревни. Там она пела жалостливые баллады, танцуя, в том числе и на руках. А потом была еще деревня и еще. К вечеру сил у Эйты почти не осталось, зато в котомке лежал добрый ломоть хлеба с сыром, несколько печеных картофелин. Но главное, в кошеле приятно позвякивали монеты.
Словом, у Эйты был тяжелый день. Поэтому у костра балаболка фиглярка сидела молча, наслаждаясь теплом и песнями случайных спутников.
- А я Эйта, - представилась она, когда возникла пауза, - я петь люблю...как-то само собой получается сочинять, - добавила она почти себе под нос.
Девушка охотно достала свою еду и выложила рядом с лепешками бабушки Руты. Она чуть замялась, но потом быстрым, почти незаметным движением схватила початок кукурузы и впилась в него крепкими зубами, захрустела.
- Мммм, - промычала Эйта с наслаждением, - люблю я вот это...
Как-то сами собой (впрочем, как всегда) слова сложились в...ну, можно сказать и в стихи

Золотыми зернами наполнена,
О богатой жизни мне напомнила
Кукуруза, Царица полей.

Поедаю ль тебя запеченною,
Иль сырую жуя с обреченностью,
Представляюсь Царем из Царей.

А когда мой желудок насытится
Мне другая картина увидится -
Я церковной мыши бедней...

Что Эйта и пробормотала себе под нос, впрочем, не настолько тихо, чтобы ее не расслышали.
3

Добавить сообщение

Для добавления сообщения Вы должны участвовать в этой игре.