Эсер без бомбы – не эсер | ходы игроков | Общая ветка, 1906 год — Карман России

12
 
      — Э, да ты, брат, самое то пропустил, — улыбнулся Черехов на рассказ о питерском заключении собеседника. — Что табак, что еда из ресторанов... Ты, брат, самого-то не видел, революции не видел. Это... черт тебя дери, это захватывает! Описать не берусь. Это знаешь как? Как будто ты мечтал с детства о чем-то, ну там, о море, о яхте, или об горе Эверест, скажем, и привык мечтать, как о невозможном, а потом — рррраз! — и вот оно, руку протяни! Белая-белая верхушка на солнце искрится вся, искорки! Но потом, конечно... словом, видно, что еще бороться и бороться. Зря ты, уходишь, зря. Сейчас самое время для борьбы. Не такое, чтобы сливки снимать, это да, но нужна сейчас борьба.
      Он сказал, немного смешавшись в конце, недовыразив свое сожаление, потому что побоялся, что Керенский сочтет его слова обидными. Керенскому он не очень доверял, поэтому про сверкающие вершины говорил, и вполне искренне, а вот про то, где и что конкретно делал в декабре, старался помалкивать.
      Конечно, черехов-малыш подсунул мелкую, разночинную мыслишку, мол, тебя, Сашка, не в пропитанные революционным духом Кресты, тебя бы в Алзамай на месячишко, вот бы ты, по-иному запел, но обсасывать эту дребедень Черехов у себя в голове не стал — во-первых, уже столько раз это было передумано про самых разных людей, именовавших себя революционерами, что идея утратила привлекательность хрустящей свежей постели, в которую падаешь с размаху и погружаешься в крахмальный простынный дух. А во-вторых, немного посмотрев людей, Алексей уже и не считал свою судьбу такой романтично-ужасной. Ну, побыл в ссылке немного... И что? Не каторга, не рудник. Люди, правда, там дрянь по большей части были, ну так и что же? Хорошие люди везде как самородки — в тоннах пыли и камней один отыщется.
      Керенский, как чуял Анчар, самородком не был, но, как оказалось в следующую минуту, и не зря воздух коптил.
      Жадно выхватывая из гомона человеческих голосов каждое слово собеседника, Черехов чувствовал, какая удача свалилась почти что прямо с неба! Тут, в Москве, многовато было людей, знавших его в лицо, а в Нижнем работать будет попроще.
      — Взрывчатку найдем! — уверенно кивнул Анчар, отхлебнув разом пол-кружки, к которой до этого почти не притрагивался. Вдруг жажда проснулась! Пиво было ледяное и очень приятное. Как же приятно было ощущать пиво, хороший табак, с удобством ездить в поездах, вместо того, чтобы на убогих санях трястись по метели — но еще приятнее было сознавать, что ты сверхчеловек, что ты готов рискнуть и лишиться всего, что там пива, жизни готов лишиться! И через это ощущать, что, вот мол, пива этого ты достоин поболе, чем те, другие, кто пьет его просто так, кто не носит в саквояже динамит.
      Выслушав детали относительно волжской ячейки, Черехов из последних сил дождался, когда человек, о котором говорил Керенский, наконец придет. Анчар ничего особенного от него не ждал, и потому увиденным не был разочарован: да, напоминал этот интеллигентный малый юношу бледного со взором горящим. Но Алексей давно зарекся судить о человеке по первому впечатлению. В терроре люди часто преображаются, становятся не тем, кем казались. Становятся собой настоящими. Даже если этого настоящего не узнают потом ни друзья, ни родители.
      — Душан, — протянул он руку новоприбывшему. — Это имя. Пойдемте отсюда. Спасибо, Саша, бывай. Удачи, чем бы ты там ни занялся!
      Брякнул мелочью по столу, расплачиваясь за пиво и, взяв одной рукой под локоток лопоухого интеллигента, а другой подхватив шляпу, раздвигая ею толпу и отмахиваясь от шныряющих половых, двинулся к выходу.
      Говорить с этим, новым, надо было наедине. Керенский спасовал, вышел из игры.
      — Вы платформы какой придерживаетесь? Или так во все это встряли? Или своей какой-то идее? — спросил Черехов у этого нового, когда они спустились по Сретенке до бульвара, и остановившись у ограды, провожали взглядом трамвай. Вопросы о том, кто ты, откуда, где был и кому кем приходишься — неприличные в нашем деле. А вот во что веришь — вполне уместный. — У вас папирос, кстати, нет?
31

Вид наверное Владимир Осипович имел сейчас глупейший - только сел, приготовился еду заказать, потихоньку стал оттаивать, как незнакомец резко взял инициативу в свои руки, да так шустро, что тут не то что поесть, поплясать, выпить, но даже подумать некогда.
- До свидания, Александр Федорович.
Успел только сказать, оглянувшись через плечо - основная часть головы была сосредоточена на том, чтобы не отстать от террориста. Террориста! Настоящего! Это слово само по себе действовало как кувалда, сшибало всякую мысль. Вот говорят они сейчас, а вчера может быть Душан (имя, понятно, не настоящее - да и с чего было бы террористу доверять случайному попутчику), метал бомбы, людей убивал, и кто знает, сколько крови на этих руках, так настойчиво-ласково, как барышню, ведущие его под локоток? Володя понимал, что представления о терроре у него наверное далеки от идеала - романы Достоевского, всякие там нигилисты, беседы с прогрессивной молодежью и пара лет в общении с комитетчиками, которые больше листовки строчили, причем почему-то применительно к новому товарищу явно верх брали "Бесы".
"Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам… Ну-с, тут-то мы и пустим… Кого?
– Кого?
– Ивана-Царевича.
– Кого-о?
– Ивана-Царевича; вас, вас!"

Все в Душане было - энергия, вкрадчивость, какая-то странная власть над людьми, позволившая так запросто взять под локоток незнакомого человека и потащить одному ему куда известно... Верховенский? Базаров? Кто ж ты наконец, за этим глупым, нелепым и каким-то не то венгерским не то персидским именем, а, друг-террорист?
Чувствовал Володя многое - и страх и влечение, и какое-то болезненное любопытство, того и гляди в рот начнет заглядывать, единственно проверить, на осталось ли у уничтожителя мира людской кровушки на зубах.
Впрочем, сказывается профессия химика, эмоции остаются внутри, а на лице проявляется лишь некоторая растерянность, да руки холодеют.
Теперь уже вспоминается не Достоевский, а англичанин Киплинг. "Ким" - не самое популярное произведение, потому что злодеями там предстают русские. Но стоило мне заменить слово "террорист", на слово "шпион", и первый ужас чуть сошел на нет, оставив мистический ореол. Ведь наверное не сам Душан работает, он здесь по поручению Центрального комитета, на важном задании.
И понимаешь сам вроде бы что обманываешь себя, откладываешь для себя вопрос о том, что вот этот-самый "герой разведчик", а по простому убивец, человеконенавистник и людоед, каким-то образом ухитрялся быть лучше героев и хуже каторжных... А все-таки лучше отложить.
"Как-никак" - Думал Володя - "Теперь жизни наши связаны, вместе нам предстоит жить, а возможно вместе и умереть".
Теперь точно легче стало. Тут и сам террорист (к черту Душана, что за имя идиотское... Дэ, дэ... Будет Димой и черт с ним), наконец нарушил тягучее молчание. И так запросто заговорил, будто речь о бабах шла. "Вы кого предпочитаете, господин Левин, блондинок, брюнеток... Или Вы, пардон, по мальчикам?" - Наверняка даже тон совпал бы. А ведь вопрос так серьезен... Во имя чего убивать и во имя чего быть убитым!
Наверное после долгих лет в терроре все становится вот так вот просто. Как свечку задуть. "Я, дорогой товарищ, исключительно по рыженьким" - Ну или на худой конец - "Убиваю исключительно во имя мирового еврейства".
Тут ловлю себя на мысли что секунд пять уже раздумываю над ответом. Плохо. Не бывает второго первого впечатления. А между тем что отвечать, чтобы не выставить себя полнейшим идиотом? А то назовешься декабристом или каким-нибудь сионистом, того и гляди потом от шуточек не отделаешься...
- Я постараюсь быть полезен и не доставлять проблем. Опыта у меня мало, но я быстро учусь.
Запоздало понимаю, что спрашивали меня в общем-то не об этом. Поспешно исправляюсь.
- Я... Химик.
Ох и какими словами себя обругал Володя за этот неловкий ответ. Снова придется выкручиваться.
- В химии оно как. Смешиваешь реактивы - получается реакция. Вот и я наверное как-то так. Ждал, что кто-то благое дело сделает, а уж кто - было мне все равно, но никто не сделал, хотя многие пытались. Вот я и понял, что придется сделать все самому, за все хорошее и против всего плохого. Надеюсь, Вы простите мне подобный непрофессионализм? Не курю.
Неловко как-то получилось. Зато искренне. Ведь был бы вместо Александра Федоровича кто-то другой, я сейчас примкнул бы к кому-то другому, а так...
- Но Ваш намек я понимаю. Лишних вопросов задавать не буду.
32

      "Вот-вот, так и я когда-то... против всего плохого... духовной жаждою томим... и не читал ничего. Так, если разобраться, меня за слепоту надо было посадить, из жалости."
      Но химик, конечно, рискует не так, как метальщик или разведчик. У химика, особое дело, но при просчете он просто мертв — и все. Если химик готов снаряжать — он будет снаряжать. Если же метальщик готов метать, это вовсе не значит, что в последний миг он не передумает. Если передумает химик, можно поискать другого. Если передумает метальщик — всему делу тут же конец.
      — Да бросьте про профессионализм... наше дело в университетах не изучают. Где ж еще обучиться, как не в самом деле? — ободряюще посмотрел Черехов на Володю. — Что не курите — это, может, и хорошо, но тогда научитесь иначе скуку бороть. Самое сложное не бомбу кинуть. Самое сложное — от скуки глупостей не наделать. Вот, к примеру, вы же знаете, что мы с вами в Нижний поедем, да? Вот ехать нам надо раздельно. Вместе, конечно, веселее, но у меня с собой будет... кхм... груз, незачем вам попадаться за просто так. И вообще, когда один идешь, как-то больше сосредоточен, проще понять, не следят ли за тобой. Не беспокойтесь, за мной слежки не было. Я бы заметил. Итак...
      Черехов прикинул, как им лучше выйти на связь в Нижнем и поделился с новым товарищем. "Заодно последить можно будет, как он ходит, нет ли хвоста?"*
      — Но кстати, если у вас нет опыта, почему вам Саша доверяет? — скептически прищурился Анчар. И, помедлив, добавил. — Вас предавали когда-нибудь?
*Нам надо как-то условиться встретиться в Нижнем, но думаю, это можно оставить за кадром или на усмотрение мастера, потому что если я сейчас в это закопаюсь, все затянется.
Отредактировано 25.06.2018 в 23:14
33

Душа человеческая - потемки. Вот и невинный в общем-то подкол Дмитрия (подкол ли?) внезапно пробудил в смущенном, самом с собой не в ладах, Владимире Осиповиче какую-то гордость, невыносимое желание себя показать. Все-таки он не мальчик, курс кончил и кто знает, будь его душа чуть мертвее, а разум чуть живее, мог бы сейчас служить военному министерству в качестве разработчика взрывных смесей или в университете курс читать.
- Я скорее... Принципиально.
Тяжело не бояться террориста. С одной стороны безумно хочется заслужить его одобрение и уважение, с другой трудно отделаться от смутного образа, старой привычки - убийца, преступник, каторжный...
- Понимаете, я не совсем дурачок. Доводилось мне и Энгельса читать и Спенсера, и даже какого-нибудь Мальтуса. Просто кажется мне что на платформу встать это как... Руки себе связать. Мол, "если стрелять то только из охотничьих ружей". А как по мне дело может сделать и эсер и эсдеп, и даже либерал, если его соответствующим образом подготовить. А на платформе стоять - одни туда, другие сюда, а в результате что получится? Одна болтовня, а не революция.
Конечно, не подозревал Владимир Осипович насколько дилетантскими выглядели его размышления. Хотя бы потому, что революции не делаются ради революции, а в каждой партии места в будущем кабинете давно поделены. Но не подозревал искренне, и с твердой верой в то, что ежели собраться всем вместе, просто так, без платформ, то будет как пальцы в кулак сжать - и рожу царю расквасить запросто, а пальчиком разве что глазки выдавишь - да и то, другой останется.
Был он революционер не столько сознательный, идущий к какой-нибудь "диктатуре пролетариата", сколько стихийный, тяготеющий к революции самой по себе, а уж что потом, Владимир Осипович вовсе не знал, хотя предпочтительнее всего почитал потоп.
И показалось ему сейчас совсем не то, что должно было показаться, поскольку изучал терроризм Володя как было выше отмечено на романах, и свято верил, что сейчас какой-нибудь Душан Верховенский, начнет ему, Ставрогину, про Ивана-Царевича втирать. Вот и виделось - если искренне, навстречу к нему, со всей душой, про кулак рассказать, про общее дело, так наверняка поймет террорист... Вот и начал юноша бледный вещать с душой.
- Вы вот меня проверяете. Что я точно знаю. Я буду с Вами откровенен, меня связывает дружба с Александром Федоровичем. Он рассказал мне про Нижний, рассказал и о том, что повезем динамит. Я признаться даже хотел сказать, что лучше бы мне его везти, потому что Вы как видно человек опытный. Каждый такой для революции важен, Вы и без динамита дел наделаете и губернаторов постреляете. А я вот - проходное звено, однодневка. Таких берут и на каторгу отправляют без разбора, а они не выбираются, потому что руки у них...
Показал новому товарищу свои руки, нежные, жидовские, да вздохнул тяжело.
- Слишком белые. У меня в терроре опыта нет, до сих пор я занимался составлением листовок, жил долгое время в Петербурге. Не привлекался, а стало быть и слежки за мной быть не должно.
Володя огляделся вокруг, не слушает ли кто, и потом продолжил, тише.
- А Вы хотя и не говорите, но видно, что вся жизнь у Вас в терроре, может быть и во втором поколении. Нет у Вас в жизни ничего кроме дела, большого Дела, это и по словам видно. Люди ведь обычно в поезде книжки читают, с барышнями заигрывают, а Вы только скуку прогоняете. И предпочел бы я, чтобы меня предали, а не Вас, потому что я просто химик, который когда-то готовился пойти на военную службу и бомбами занимался, который по женщинам ходил, стишки дурные писал, да только вот все мои бомбы ничего не стоят, если не будет того, кто сможет их кинуть, листовки - если некому их раздать. Я, дорогой Димитрий Иоаннович, совсем конченный человек. А вот для Вас может быть и настанет новая эпоха. Вы конечно можете мне не доверять, и это право Ваше. А только я за Вас умереть готов и не потому, что Вы такой хороший, а потому что жизнь собачья мне совсем опостылела, вот и решил остаток дней человеком доходить, не для живота своего.

34

      "Ишь как соловьем разливается," — думал Черехов, мелко кивая головой, будто соглашаясь, будто понимая.
      Вот как хорошо, как правильно было бы не приходить в Нижнем и не встречать нигде этого буйного типчика. Пусть себе побегает по городу и едет потом грустный назад. И идет плакаться в охранку... Хотя, наверное, если он предатель, Анчара с динамитом уже в поезде возьмут.
      За неистовостью, за пылкостью легко спрятать волнение, нерву, вранье.
      Но черта с два. Химик был нужен. Без химика — труба.
      — Мы скорее всего все умрем, — в конце пожал Черехов плечами, сделав мину с кислинкой. — И знаете, есть даже мнение... есть даже мнение, что это хорошо. Разные есть мнения на этот счет, да-с. Но сначала... сначала мы с вами дел наделаем! Ну все, давайте, до встречи. Много не думайте об этом. Это чепуха все. Главное — дело!
      "Вот я дурак-то, что по паспорту ему сразу назвался! Теперь если что так и скажет - Душана ищите. Это попроще, чем Дмитрия или Александра там. Вот дурррааак!" — думал Черехов, шагая прочь, едва губы не кусая. "Ведь что Сашка-то? Какой с него спрос? Вполне может этот человечек быть провокатором. Вернее даже как. Испугается сейчас, побежит еще стучать, от страха просто. Таких нервических типов вечно болтает — от восторга в испуг. Ох, дурррак! Бог мой, бог террора, не выдавай меня на этот раз, а? Я в другой умнее буду."
      Отчаянно, все сильнее хотелось курить.
35

- Из всех людей, что я встречал, дорогой Димитрий Иоаннович, нет ни одного бессмертного. Все там будем.
Говорить Душан не захотел. Покивал только и распрощался. Подумалось Владимиру Осиповичу, что есть в мире все беды от того, что люди разучились друг с другом говорить, так что любое проявление искренности видится глупостью или расчетом. Впрочем, был ли Левин искренен до конца? Вряд ли. Сказал бы просто: "Я хочу умереть" - Точно идиотом до самого конца проходил бы. Ужасный век, ужасные сердца, так что ли?
А вот шиш.
И протянул начинающий террорист матерому руку. Улыбнулся нервно, больно выражение лица "гения революции" не понравилось.
- Я с Вами не согласен. Главное - результат. А сам процесс - вторичен. Увлечетесь игрой, и за красивым дебютом забудете поставить сопернику мат. Но Вы снова правы и Ваш намек я конечно услышал, Вы - главный, моё дело - делать дело, а не рассуждать, найдутся умники и поумнее. Это стало быть как дважды два-с.
Не удержался, передразнил собеседника под конец фразы. А ведь не хотел. Да и правда согласен, как-никак Дмитрий Иоаннович старший, ему и толковать Тору и вообще... Только вот одернуть мог и повежливее. Хотя куда уж вежливее?
Это интеллигент внутри шипит, злится, ворочается. Интеллигент значится всегда ждет, что будет он вещать, а остальные восторженно рты откроют и челюсти свои в дело пустят исключительно ради восторгов, желательно всесветных.
- Мы с Вами, Димитрий Иоаннович, теперь в одной лодке.
Примирительно заметил Володя.
- Вы замечаете мои недостатки, а я Ваши. Сработаемся как-нибудь. А не сработаемся, так не на всю жизнь в Нижний едем. Как дело будет сделано, пожмем друг другу руки и стало быть каждый к своей звезде. Теперь об условном знаке...
Наверное пора таймскипнуть до Нижнего?
36

19.07.1906 8:96
Нижний Новгород, Кунавино,
Московский вокзал
+24 °С, безоблачно, лёгкий ветер


Всю ночь чугунно гремело и в беспокойной дорожной полудрёме мотало в храпящей, сквозящей ночным ветром из приоткрытых окон тьме, пробегали в окне тёмные космы деревьев, в молочном тумане слепяще возникали и пропадали яркие огни, быстро скользнув тенями по внутренности вагона, на неживым светом залитых станциях сквозь мутно подкатывающий сон скребли голоса, кого-то спрашивавшие, торопившие, с грохотом тащили нагруженные тюками тележки, хлопали двери, трещали звонки; потом вагон снова конвульсивно дёргался, паровоз взвывал, набирал ход, бросая вдоль окон искры, поезд раскачивался и нарастающе гремел… а потом, когда Анчар наконец проснулся, было уже яркое солнечное утро — холодный и свеже отдающий гарью ветер бил в опущенное до упора окно, слепило солнце, отчаянно болела затёкшая на валике шея, а поезд уже мерно чухал мимо каких-то длинных краснокирпичных корпусов, товарных складов. Видимо, это уже был Нижний.

— Генау, генау, точно так, — в ответ на вопрос согласно закивал попутчик Анчара, жовиальный господин с подкрученными усиками, уже нетерпеливо вертевший в руках квитанцию из багажного вагона. Во избежание излишних разговоров Анчар общался с ним на немецком, который господинчик знал паршиво, — это, впрочем, не помешало ему прошлым вечером, ещё Подмосковье не проехавши, обстоятельно изложить сербскому гостю свои взгляды на международную политику, Боснию, Австрию и отважных черногорцев. — Ну, ауфвидерзейн, не знаю, как у вас по-сербски сказать, — попрощался попутчик, поднимаясь с кресла и учтиво поднимая шляпу. — Эс лебе, как говорится, ди руссише-зербише брюдершафт!

Дождавшись, пока господин, а вслед за ним и другие пассажиры вагона первого класса пройдут, поднялся с места и Анчар. Он сразу заметил Лёвина, сойдя с приступки вагона, — они ехали одним поездом, но в разных классах: Лёвин во втором, а Анчар — в первом, в канареечного цвета вагоне, в бархатном полураскладном кресле с большим мягким валиком под шею. Сомнительным удовольствием было отдать семь с полтиной рублей за четыреста вёрст в компании патриотически настроенного господина с подсвистывающим храпом, но делать было нечего — с иностранным паспортом и полным динамита чемоданом в багажной сетке над головой безопаснее всего было ехать первым классом.

Сейчас, на виду у железнодорожных жандармов и носильщиков, они договорились не сходиться, направиться каждый своей дорогой, а встретиться позже, в 12 часов, у памятника Александру II — его, Лёвин помнил из газет, как раз недавно установили на центральной площади Нижнего. Лёвин, свободный в своих действиях до полудня, не оборачиваясь, направился к выходу из вокзала, а Анчар с чемоданом в одной руке и газетой «Московские ведомости» в другой остановился на перроне, выискивая в гомонящей толпе вываливших из поезда пассажиров, встречающих, носильщиков, кондукторов, человека, с которым ему было указано встретиться.

Всю прошедшую от разговора в трактире на Сухаревке до сего дня неделю Анчар ждал ответа от Керенского, который должен был связаться со своими людьми в Поволжье, а те, в свою очередь, с местным боевым отрядом. Система связи была мудрёная, медленная, и вот лишь позавчера Керенский передал Анчару сообщение:

Выезжайте нижний почтовым 18 июля зпт приезде держите руках московские ведомости


А Елизавета Михайловна получила телеграмму от Набрекова и вовсе вчера, и если, уставшая после вчерашней поездки, не зашла бы на почтамт, так и приехал бы из Москвы незнакомец с динамитом, никого на вокзале не встретив.

Но вообще три дня с открытия Ярмарки Елизавета Михайловна провела с пользой. Съездила в Круглово посмотреть дачу — и уже по пути, ожидая дачный пароходик в Бор, поняла, что Круглово будет плохим выбором: вообще любые дачи на левом берегу Волги плохи тем, что в город от них можно добраться только пароходом: в любом случае придётся торчать на пристанях, на виду у матросов, служащих, городовых, дачников, местных шпиков, если и тут такие шныряют. Приметно, плохо. А если на Волге поднимется буря, и низкобортные дачные пароходики не пойдут в рейсы, и придётся пропустить нужный момент? Да, впрочем, и дача в Круглове оказалась уже сдана.

Зато неожиданно нашлась другая возможность — вниз по Волге, около большого села Кстово, располагалось замечательное по красоте пейзажа и двусмысленности названия урочище Великий Враг — широкая, покатым косогором спускающаяся к Волге котловина, действительно разросшийся вширь овраг, со склонами, пересечёнными пыльными дорогами, с бурыми известняковыми обрывами, шапками березовых рощ, борами и широченным, на бесконечные просторы вокруг раскинувшимся видом.


Неудивительно, что такое живописное место было издавна обжито: здесь была старая дворянская усадьба, ранее тонувшая в небрежении, с запущенным садом, ушлым управляющим и пьянчугами-сторожами, ожидавшими своего редко появлявшегося, не любившего это имение хозяина. Но лет пятнадцать назад усадьбу купил нижегородский хлебопромышленник-миллионщик Матвей Башкиров, владелец пристаней и пароходов. Земли у реки он рационально поделил на участки и возвёл на них несколько роскошных дач, а в перестроенной и подновлённой усадьбе устроился сам, фраппируя окружающих обыкновением иногда зачем-то поднимать над усадьбой американский флаг.



Башкировские двухэтажные модерновые дачи на каменном фундаменте, конечно, Елизавете Михайловне не годились, да и не было денег их нанимать; но место стало популярно, и уже без участия Башкирова рядом появились другие, выстроенные местными дачи. Одну такую она и присмотрела — свежерубленый, ещё не почерневший, остро пахнущий горячим жёлтым деревом дом, — ещё не «господская дача», как у Башкировых, уже не крестьянская изба: сруб, с незастекленной верандой с венскими стульями, столом и самоваром, с гостиной с ткаными половицами, плюшевым диваном, барометром в тяжёлой тусклой медной оправе на стене, кубоватым чёрно-лаковым трюмо со старым, тёмным как омут зеркалом и широкими окнами в заросший лопухами сад. Тесноватая, прохладная и тёмная спальня с иконами в красном углу, панцирной кроватью с мягкими пуховыми перинами, ученическим столом и венским стулом. По крутой лесенке из гостиной — совсем пустое чердачное помещение с одним маленьким врезанным в крышу слуховым окном-кукушкой и паутиной по углам. Вместо русской печи в разделяющую зал от спальни стену врезана покрытая кафелем печка с железной плитой сверху.

Сдаёт хозяин кстовской потребиловки — ему принадлежат три одинаковые в рядок стоящие дачи, выстроенные вот только в прошлом году: но что в прошлом, что в этом, говорит Прокофий Савельич, всё плохо нанимают: это леворуция, чтоб этим студентам пусто было, виновата. Он уж, Прокофий Савельич, и цену сбил до невозможности — ну пятнадцать рублёв в месяц, ведь это ж божеская цена. А за шесть гривен в неделю доплаты приказчик из лавки будет каждое утро молоко приносить, а также, по прейскуранту, чего изволите из лавочного товара. Прейскурант — вот он, на стене в рамочке. Видите, тут и табак, и чай, и сахар и керосин: любой каприз, и самим за покупками ходить не надо. А ежели в город соберётесь, то вот, отсюда по дорожке мимо дач и вниз к Волге, там пристань, пароход пять раз в день туда-обратно ходит. Или можно по другой дороге через лесок до Кстова, там на площади весь день извозчики стоят. Так что, рядимся?

И вот, пробегав два дня по дачным окрестностям, Елизавета Михайловна чуть не забыла заходить на почтамт, проверять телеграммы до востребования. Вчера, разморенная от июльской жары, в пыли тридцативёрстной дороги от Кстова до Нижнего, вернулась она в город, чуть не забыв, зашла на почтамт — и получила телеграмму:

19 июля почтовым москвы везут подарок руках московские ведомости


И вот сейчас она стоит на перроне, высматривает нужного человека.
Елизавета Михайловна может сообщить, если её устраивает дача в Великом Враге или она попробует поискать что-нибудь ещё.

От Левина поста не требуется, но он по желанию может написать о своём времяпрепровождении до полудня.
Отредактировано 06.07.2018 в 23:08
37

Лиза стоит на перроне и волнуется. Мысли то скачут галопом, то исчезают совсем, приходит блаженная тишина. Но нарастает она внутри, как пауза в новом театре, и начинает звенеть от неё в ушах. Звук лопнувшей струны, как у Чехова. Бдзыыыынь! - это сама судьба сейчас приближается вместе с почтовым. Сейчас приедет "гость", владеющий самым важным предметом. Словно в сказке - "и в зайце утка, а в утке яйцо, а в яйце... Смерть Кощеева".
Лиза одета в темно-синее шёлковое платье. Совсем не по погоде, да и не по случаю. Слишком торжественно. Не жарко ещё, но кажется, что наряд остался от вечернего сабантуя где-нибудь в ярмарочном ночном угаре. Лицо у Лизы бледное, встревоженное, прическа гладкая. Серьёзная дама. Кажется, что ждёт она кого-то дорогого и в то же время - не очень в ней заинтересованного...
Вот прошёл носильщик мимо Панафигиной и усмехнулся в усы. Или показалось?
Лиза поймала себя на волнении и постаралась выровнять дыхание. Отвлечься надо. Чего она так боится? Все у неё хорошо, все отлично складывается. Дача прекрасная. Цель ясна. Дело сдвинулось. Сейчас вот приедет к ней человек-рычаг, человек-фитиль. И все сразу встанет... Стоп. А что если он её всерьёз не воспримет, Лизу-то? Кто он? Как ему комитет доверил? В чем его сила?.. Да зачем ему Лиза, наконец? - пальцы вспотели у Елизаветы Михайловны, испарина на лбу выступила, хоть совсем и не жарко. Видно, не уверена она в том, что может руководить. Хотя и шли за ней раньше люди, но одно дело листовочки дерзкие выпускать, а другое - на смерть вести. Тут засомневаешься.
Лиза не заметила, как наполнился перрон людьми. Как бы рано не прибывал московский поезд, всегда много встречающих: деловитые конторские, пришедшие к почтовому за документацией, помощники торговых, носильщики, служащие почтового ведомства. Кого только нету! Теперь ещё
разглядеть бы в толпе нужного человека.
Облако пара, гудок, железный скрежет - и вот уже воплотилась махина паровоза прямо перед Лизой. И застыла, как разгоряченный конь в стойле.
Лиза вглядывается в выходящих из поезда. Что ж, человек-то сразу с газетой выйдет или откроет её чуть погодя? Первое было бы странно. Или нет?.. А что если ошибка?.. Не успевает Лиза додумать эту мысль, как видит она идущего навстречу господина - серая тройка, котелок, бравые адвокатские усики, а в руках, натурально, "Московские ведомости" . Панафигина всем телом подаётся навстречу господину, но он стремительно проходит мимо. Конфуз! Никого он не ищет в толпе, да и в руках его лишь газета, словно не обременен он багажом. Может, не пассажир вовсе, а нижегородец, один из встречающих? Да газета-то откуда тогда?! Тревога захлестывает Лизу, и она, сама того не понимая, начинает нервно ходить по перрону от края к краю.
Пронзительный взгляд карих глаз (угол и уголь!) останавливает Лизу. "Он!" - понимает она в мгновенье. И переводя глаза на руки, уже знает она, что увидит в них - аккуратный узкий прямоугольник с чернеющими буквами ("сковские ведомос"), а в другой - потрепанный саквояж.
Теперь нужно как-то встретиться. И сразу повести за собой. Но как? Этот нос, эти складки между бровями, этот рот душегуба, большие мужские уши, жилистые руки рабочего, походка - медленная, дикая, небрежно-легкая... Он взрослый, а она пред ним - девочка. И даже пароля никакого условного нет между ними. Полминуты Лиза мешкала, а потом двинулась вперёд, навстречу судьбе своей.
- Доброе утро! Я - Елизавета Михайловна. - неловко подаёт Лиза руку незнакомцу. - Как доехали? Подарок при вас? - в глаза Лиза смотрит прямо, без страха, но с тайной просьбой - "не засмейся! Увидь во мне бойца!"
- Идемте, я отвезу вас на квартиру. Устроитесь и познакомлю с товарищами. Устали, должно быть?..
Отредактировано 18.07.2018 в 14:16
38

12

Добавить сообщение

Для добавления сообщения Вы должны участвовать в этой игре.